Глава 3: Тщетная борьба.

Предупреждение: ПИСАТЕЛЬ — НЕ врач. Не воспринимайте написанное как реальность. Любая написанная, вымышленная история — это лишь симуляция, основанная на впечатлениях и жизненном опыте, не отражающая всей правды жизни. Если у вас проблемы со здоровьем, ни в коем случае не воспринимайте написанное ниже, в этой главе, всерьёз. Надеюсь на понимание и на вашу внимательность и осторожность.

***

В стерильном зале шла борьба со смертью. Ставка: — ЖИЗНЬ, — МОЯ.

— Ха-ха-ха-а-а… Фух-х…

— …Попробуешь ещё встать?

— …Или настолько ничего не ощущаешь… до сих пор?..

…Я хотел было кивнуть, но…

…Я в отчаянии…

…До сих пор не смирился со своей судьбой…

***

— …Как это понять, «нужно успеть»? — я еле дописал последние буквы, но покалывающая дрожь в пальцах усилилась.

Главный врач, отвечающая за мою реабилитацию, взяла планшет и со смесью привычного сочувствия и тревоги посмотрела на моё сообщение, набранное с размером шрифта 36.

— …Как я уже говорила, ты был в коме семь лет, ещё с подросткового возраста, и сейчас тебе 24.

Она говорила прерывисто, взвешивая каждое слово.

— …Ах-х, — охнув, она указала пальцем на свои вспученные, красные глаза, концентрируя всё моё внимание на них: — Когда тебя привезли, у тебя были раздроблены все чёртовы кости, понимаешь?

— Руки были в наименьшей опасности. Мы регулярно делали операции ног, перепробовали все способы восстановления, но, поскольку ты был в коме, всё это оказывало лишь мнимый эффект, — организм просто-напросто не мог восстановить все последствия всех травм, с учётом того, что не получал достаточного количества витаминов, веществ и прочей ху*ни, которые мы в тебя «лили вёдрами» — и в рот, и в уши, глаза капали… и всё равно ни-че-го.

…Никогда не привыкну к характеру этой женщины.

— Всё, что мы могли сделать, так это не дать тебе умереть, — поддерживать твой организм на одном и том же уровне, давая ему шансы восстановиться.

— …Но, как ты видишь…

— Ни-че-го.

…Смотря, как она безжалостно, будто бы насмеиваясь, махает головой из стороны в сторону, мои губы поджались и задрожали, предвещая водопад чуть выше них.

Обида. Несправедливость. Злость.

Я не был виновен. Я любил себя и жизнь. То был несчастный случай.

Так чем же я заслужил?..

— …В общем, от ампутации мы изначально отказались, ибо был видимый, хоть и очень небольшой шанс на восстановление, — считанные проценты, но сейчас…

Я, уже заплаканный, опущенный лицом вниз, смотрящий на бинты и железные винты, шпалы, скрепы, громоздящие мои ноги — аж до коленей — поднял голову и, не веря своим ушам, на каждом из которых был аппарат-усилитель слуха, направил взгляд на неё… Как она может?.. Как-к…

— …Но…

«Но»? — я вздрючил уши, оттопырив их на всю.

— …Если…

Что?

— …Ты…

Я?!

— …Успеешь…

От меня что-то зависит?!

— …До того, как настанет точка невозврата…

Неужели… я… могу… избежать… наихудшего…

— …То — тьфу-тьфу — сможешь ходить на своих «родных»…

А-а-а… Не-у-же-ли?! Я-я-я-я-....

— …Но, помни: — У тебя есть лишь полгода — организм, находящийся в коме — не то же самое, что бодрствующий, и второй может вести себя крайне непредсказуемо, особенно с нефункционирующими частями тела, — он рано или поздно может просто взять — раз — и отринуть их! — Особенно с учётом того, что твоих родных костей уже там не осталось — лишь затвердевшая, инородная жидкость-заменитель с крайне малой частицей твоей днк, которая ещё и к тому же требуется в регулярной, хоть и не частой, замене по «техническим» причинам. Никто не в силах восстановить килограммы костной структуры самостоятельно, особенно, когда те напрочь раздроблены, особенно в коме, и особенно с учётом нехватки подвижности и физической активности, которые являются в умеренных объёмах прекрасной энергией, словно «пульс жизни».

…Как-к, как я могу этого достичь…

Будь то бы заметив вопросительный проблеск надежды в моих глазах, мгновенно сменивший прежнее отчаяние, она продолжила:

— Всё, что от тебя требуется, так это: — 1) Принимать каждое лекарство и медицинскую процедуру, которые тебе положены, даже если те могут вызвать осложнения в других частях организма. Поскольку твоя ситуация крайне сложна, нам придётся пользоваться столь же радикальными методиками восстановления, ведь и время на исходе, и состояние организма крайне плачевно. 2) Каждый день, регулярно заниматься умеренной физической активностью, с личным тренером-реабилитационистом, с перерывами, по нескольку подходов за день, «по столовой ложке», мы такими темпами поможем организму вспомнить, каково это — жить.

…Вот смотрю я на неё, и не понимаю — смогу ли я, несмотря на её пугающий, безжалостный характер, довериться ей?

Наверное, да.

Но вот загвоздка: — как мне пожать ей руку, в знак нашего сотрудничества, если и со зрением беда, и с руками дрожащими… как мне увидеть наше рукопожатие? — А ощутить… смогу ли я хоть что-то почувствовать?..

…Не знаю, сколько я пребывал в «ином мире» своего хаотично-целеустремлённого разума, но вот уже, сейчас, она подняла мой взгляд за подбородок, и, удерживая его, смотрела сквозь мой взор — будь то в направлении моих мыслей.

…И сказала она тогда с донельзя уверенным, столь же целеустремлённым взором, каковое было у её пациента — меня:

— Ты сможешь всё.

…Да как же я тогда мог отказать своему «ментальному отражению», говорящему те же слова, что и я сам — самому себе, в эти тяжёлые минуты, длящиеся вечность?

Никак.

— Да. Я смогу, — написал я тогда в приложении для рисования на планшете, оный она мне предоставила для подписи медицинского соглашения о сотрудничестве пациента и главного врача, своим ещё почему-то не забытым почерком.

***

— Но, та «подпись» не имела юридической силы, так что через некоторое время мне пришлось ставить её уже в «физическом мире» со всеми вытекающими проблемами, как ты понимаешь.

Прошло три месяца.

Я сидел уже на больничной койке, в обычной, общей палате, где смог несколькими днями ранее познакомиться с человеком, имеющим как общие трагедии, так и вкусы, интересы…

— Дак как же она могла иметь «силу», если была сделана в «рисовалке»? — спросил тот у меня: — выглядел он на средние года — ни юн, но и ни стар, — и его вид был весьма суровым (наверное, из-за этих кустистых бровей), но сердце, как успел понять, у него вроде доброе.

В очередной раз изрядно занервничав от непривычки от общения с человеком, которого знаю лишь несколько дней, я замешкался, но таки ответил, покатав на пальцах слова, — не зная, смогу ли произнести всё вслух, не запнувшись, и подумав: «Может, всё же написать это на планшете».

Но всё же, следуя словам той женщины-врача, «Ты должен тренировать свой язык! Иначе так всю оставшуюся жизнь промолчишь! — Физические проблемы — не есть препятствие!», я ответил словами изо рта:

— Я просто… Ну, мои глаза, ты понимаешь. Открыла она-то загруженный на устройство документ, но экран-то сенсорный, и я, сам того не ведая, смахнул и случайно открыл то приложение, даже ничего и не заметив, — так, по крайней мере, пересказала она мне со смехом, а я — уже тебе.

…Вот говорил и говорил я это всё, и мой взор всё тупел и тупел, приспускаясь всё ниже и ниже, от моих мыслей «Зачем всё это знать незнакомцу? Кому я нужен — инвалид?»

И мысли мои проникли через грот моего рта:

— Хотя, чего это я… говорю о всякой ерунде… пытаясь забыть лишь на мгновение, что я всего-навсего обычный инвалид, пробывший в коме каких-то жалких 7 лет…

Но вдруг, мой новый знакомый — такая же страждущая душа, лишь чуть в более приглядном облике, чем у меня, — ответила на мои мольбы о помощи, сказав:

— Ты не тот, кто ты есть, ведь ты — нечто большее, чем…

…У него был очень умный вид, когда он медленно проговаривал эту высокопарную чушь…

— А…

…Даже и не знаю…

— А-х…

…Мне так хочется смеяться… Он специально выглядит так глупо, подпирая свой общипанный подбородок кулаком?..

…Эти бородатые брови сводят меня с ума…

— Ах-ха-аха-ах-аха-аха-аха…

— Ха-ха…

— Ах-х…

Думаю, я нашёл… друга.

…Как же он мне напоминает…

«Его»…

***

Дул сильный ветер.

Мороз обдувал нас инеем, то рассеиваясь, крошась, то вновь — остекляясь, затвердевая на наших зимних куртках.

Мы всё шли и шли. Куда?

Мы сами не знали.

Но даже так, мы осознавали, что погода не была сегодня и здесь нашим другом, а равно наоборот — аномальной и подозрительной.

Неужто мы недруги в этой глуши?

— Становится не по себе от такого приветствия, — сказал я.

А ведь всего будто бы прошло мгновение с той поры, некогда мы сидели в тепле за кружкой какао и смотрели из окна отоплённой квартиры прямо в эту пустошь, окружённую лесной изгородью, скрывающуюся за занавесками наших окон.

И, пока я рассуждал, пытаясь забыть о дремучем и волшебном тепле, словно пустынный путник, мечтающий о капле, попутно переминаясь с ноги ногу, аки пингвин, вышагивая зигзагами впереди себя, мой спутник чуть поодаль справа подал глас:

— Не по себе будет, если мы не успеем вернуться до рассвета, — его лицо окутывал мех капюшона, так что я не мог удостовериться в его обеспокоенности.

И сказал:

— Не странно ли, что мгновениями ранее мы плясали на снегу, а теперь…

— Чуть не помираем, не так ли? — довершил он мою фразу.

Обстановка, не сказать, что хаотична, но сказать, что странна и некомфортна.

От того ещё более беспокойно.

Задумываясь об этом теперь, окутанный двадцати с лишним градусами мороза, если не тридцати, то… как вообще люди древности, не имея лекарств, отправлялись, зная, что, то мог быть их последний путь?

Люди, до чьей смерти рукой подать, в каких-нибудь двадцать лет — это ещё дай бог — могли просто так, без умолку, как мы, — хотя, мы лишь чуть за пределы города вышли, — брать и путешествовать, в такие-то морозы?

И ведь как-то выживали… Но как?

Так и представляю: неандерталец, обмотанный в шкуру и мех какого-нибудь среднестатистического мамонта, — хех, на вряд ли конечно, — проходит пару лесочков, пару возвышенностей, пару речушек замёрзших, и окочуривается возле разведённого, но вскоре погасшего навеки костерка в отдалённой пещерке.

Так и представляю нас на их месте.

— А ведь так и будет, если мы сейчас же не развернёмся домой, — прошептал сквозь себя так задумчиво, что не услышал меня он.

Но, впрочем, — хотел сказать «к лучшему», но, всё же, кавычки здесь уместны, — и, честно, не знаю, как здесь лучше быть.

Вроде бы так просто — «просто возьми и спроси его! — вдруг тот уже давным-давно хотел бы развернуться домой!», но…

…Не знаю почему, но…

…Я не знаю, как это описать…

…Это чувство…

…Я всегда был нерешительным…

…Но, конкретно это чувство…

…Не знаю как, но я уверен, что это совершенно не те ощущения, что я испытываю в моменты неуверенности, — как раз наоборот: — я почему-то уверен в одном-единственном, и причём настолько стойко, что я даже не знаю, как объяснить это самому себе…

…И то, в чём я уверен настолько сильно, — понятия не имею, откуда у меня в голове взялась эта мысль, я бы сказал, идея, — так это… «Я хочу дойти до конца».

…Опять же, не имею ни малейшего понятия, что это за «конец» и откуда, опять же, взялась эта мысль, но я настолько уверен в этой идее, что, должно быть, лишь это заставляло меня всё это время… идти сквозь мороз и снежную бурю.

И, наверняка, даже то, как мы договаривались вместе с «ним» идти вместе именно в этот период времени — между поздним-поздним вечером и ночью — а также то, куда собираемся пойти, а также то, как мы смотрели из окон в тот лесной, пустующий ореол, словно «око бури», — это лишь из-за того, какая «идея» вскружила мне голову.

Уверен, я был слишком напористым при убеждении «его» пойти в это время и это место.

И лишь в тот миг, когда мы не могли общаться из-за снежного и ветреного шума, и были сконцентрированы на собственных мыслях и переживаниях, лишь в этот миг я смог проанализировать и осознать, что лишь я один ответственен за эту прогулку.

И ровно в тот момент, когда я завершил все свои размышления, не считая более подробного анализа касательно ответственности, «он» окликнул меня, снизив мой градус, доведя его до обратной точки «кипения» — «zero».