Глава 4: Жертвенность.

«И вскоре, они сами и их тела дойдут до температуры, называемой zero», — почему-то вдруг мне вспомнилась фразочка из нишевой «фантастики», которую когда-то читал.

Но, впрочем, он там что-то говорил, но ни черта не было слышно из-за этой вьюги, так что надо было бы поднапрячь ухи, чтоб лишний раз его не напрягать, а то нам ещё как-то домой возвращаться.

Хм?

Он…

— Там п*е*д, иди *а*а*й сюда (?)

Ещё и рукой махает в направлении леса?..

Что он хочет?..

Куда зовёт?..

Эм-м, ладно.

Подойдя чуть ближе, когда он в очередной раз кричал, наверное, повторяя то же самое в надежде, что я пойму смысл его слов, он таки докричался:

— Там рельсы! Пойдём глянем! Иди сюда!

Честно, что на него нашло…

Я уж хотел было, мотивируя себя перед долгой дорогой, возвращаться домой, но он… желал продолжения?.. «Приключений?»

Ну и да-а, даже и не знаю, что думать.

Ну да ладно, всё равно заглянем на пару минут, вроде это близко, раз уж он сумел заметить их отсюда, да по домам разойдёмся. Делов.

Пока я размышлял, чуть сбавив скорость, он, не дождавшись меня, уже ускакал куда-то в лес (ну, в смысле, мы и так были в нём, но, скорее, в эдаком «оке бури»).

Я хотел уж было погнаться за ним, пока совсем его не потерял из виду, но вдруг, в моём сознании… возникла крайне странная «идея»… прямо как в некоем мистицизме…

…Будь то заклинание подозрительного ритуала…

…Кодовое слово…

«НЕ ИДИ ЗА НИМ».

В голове это звучало у меня сейчас каждый раз, когда я посылал мозговые импульсы в мышцы и нервы ног, дабы ступить в направлении «его» силуэта, всё сильнее отдаляющегося от меня.

«НЕ ИДИ ЗА НИМ».

Я не понимал, что со мной!

Я не могу ступить!

Ни единого шажка!

Сдвинуться не могу!

Парализовало!

«НЕ ИДИ ЗА НИМ».

«НЕ ИДИ ЗА НИМ».

И так каждый раз!

Но… почему?..

Что не так?

Что там меня ждёт?

Смерть?..

Нет.

Не может быть.

Но…

…С чего вдруг такая реакция организма?

Я чего-то не знаю?..

Ха-а-а…

Должно быть, это шутка.

Не морочьте мне голову…

И просто…

Дайте уже наконец…

Двигаться!

Я хочу пойти!

К нему!

Посмотреть на причину столь резкого отторжения мозгом идти туда.

И я пошёл.

…Но то, что я там увидел, повергло меня в самый неописуемый шок.

Точнее, зрелище было самым обыденным, за исключением лишь небольшого мистического, волшебного, я бы сказал, зрелища, что предстаёт перед каждым таким путником сквозь снежную метель.

Да.

В этой глуши, в отдалении от города, в месте, про которое никто толком и не знает; в месте, где до нашего прихода не было ни единого человеческого следа, — предстала картина: — обветшалые рельсы; потёртые, окрошившиеся ступеньки; и каменистое, плоское возвышение, где стояла одна-единственная искусная, но столь же старая скамейка.

«Он» уже сидел на ней: — его одинокий, облегчённый вид лишь усиливал мистичность и не тронутую древность сия композиции, данность которой — музей.

Но мы не в нём, и прийти сюда было целым испытанием, выполнив которое, мы вполне можем гордиться, и либо, как это принято — пересказывать, приукрашивая действительность, либо — хранить в секрете, что лишь придало бы этому дню чувство тайности.

Что лишь мы здесь побывали.

И здесь я не шучу, ибо, сколько бы я раз ни расспрашивал жителей нашего маленького городка, никто ни сном ни духом про это место, словно все они сговорились лишь ради этой нелепой шутки года.

Но, учитывая простодушность местных жителей, сомневаться не приходится: — Это место… стёрто из реальности.

И лишь «нам» было суждено узнать о его существовании.

…Что сыграло с «нами» самую ужасную шутку…

***

Прошла ещё одна неделя.

На протяжении неё я целыми днями тренировался, пытаясь вернуть язык и гортань в работоспособное состояние — ведь и кушать я толком не мог, — лишь лекарства и лёгкую пищу в специальных пакетиках для больных, — и разговаривать, само собой, тоже толком не мог.

Так что я физически тренировался с тренером, спал, и пересказывал, как мог, всё то, что приключилось со мной перед тем, как я оказался в коме.

…Ну, по крайней мере, то, насколько я — хорошо или плохо — помнил те события, ведь память-то могла изрядно исказиться — об этом уже упоминала главный врач в качестве предостережения на будущее. Но, она и сама не была уверена касательно этого, ведь голова практически не пострадала физически — лишь небольшой ушиб, который зажил бы при обычных обстоятельствах через неделю, но, учитывая остальные, гораздо более серьёзные повреждения — по сути отсечение конечностей, — регенеративные способности организма были на очень и очень и очень долгое время крайне ухудшены. Так что обычный ушиб вполне мог превратиться в нечто гораздо более необычное и неизведанное современной медицине. Ведь мой случай — воистину крайне необычен и уникален. И моё пробуждение из комы — лишь начало пути.

Но, то были лишь мои отвлечённые мысли, которые прервал в подходящий момент, словно тот знал, о чём я думаю, — мой, по всей видимости, новый друг, как говорится… «на замену» предыдущему… умершему семь лет назад…

— Так что было дальше? Ты прервал рассказ и внезапно замолчал…

…М-м…

…Я открыл слюнявый от обеспокоенности и нервов рот, и судорожно продолжил:

— …Что сыграло с «нами» самую ужасную шутку…

***

Мы сидели порознь — каждый находился будто бы в своём мире, аки и сами скамейки: припорошённая снегом — у него; я же очистил свою, и собирал новую порцию снега, но на сей раз не дав скамейке насладиться сном, будучи покрытой снежным покрывалом, ибо я теперь согревал её, жадно собирая весь снег на себе.

То было мгновением волшебства.

…Если бы не этот пронзающий морозный ветер, цены бы не было этому моменту.

Но, впрочем, это и есть главенствующая деталь сия повести — о героях, в будущем превращёнными в снежных скелетов.

…Надеюсь, эта шутка не будет реализована, и сей лес не услышит мои хоть и шутливые, но всё же — мысли, ибо, как известно, они материальны.

…Хоть я и не верю в это… Кхем.

Хотя… шутка мне зашла — сам не похвалишь… никто…

О, кстати! У меня — шута — есть потенциальный слушатель, что подле меня, в паре метров, слева.

Почему бы не рассказать эту шутку?..

А то сидим… Чего молчим?

— Слушай, эм-м, я тут подумал… что если мы так и продолжим здесь сидеть, то не только задницы отморозим, но и ещё в скелетов морозных превратимся!

***

Мой болезненный друг по палате предельно внимательно слушал мой рассказ.

— Я не обращал на тот момент внимания на странность в его поведении.

— И в итоге поплатился…

Он уточнил, повергнув меня в шок своей точностью попадания в цель:

— Кто…

— М-м? — я не удержался от судорожного удивления, отразившегося на моих зрачках, уголках глаз, и краешках губ, что игриво тряслись.

В глубине я чувствовал, каков будет его животрепещущий вопрос.

И… попал в точку.

— Кто… поплатился?

…Да.

— Ха-ха-х-ах-ха-х… Ха-а-а-а… — наверняка, я выглядел безумно.

Пытаясь удержаться от того, чтобы не совершить нечто необдуманное… не сказать нечто странное… я вцепился в простыню из всей мочи, боясь, что закричу, если не сконцентрирую силы и эмоции на чём-то отвлечённом.

…В любом случае, я не хотел знать, как выглядело то лицо слушателя, которое я доселе отчётливо себе представлял в мыслях, когда визуализировал ту ситуацию, когда я отважусь рассказать кому-нибудь эту историю.

То будь то медсестра, то будь то ответственный за реабилитацию, то будь то главный врач…

На самом деле, мне даже кажется, что и в коме, во сне, я отчётливо себе… представлял это… по крайней мере, мои мозги… чёртовы.

Я издевался не только над собой, но и над слушателем.

Я эгоист.

Меня сломало.

…Сломала эта трагедия.

Как и любого виновника, соучастника полурукотворной трагедии, я испытывал самые безумные, смешанные чувства.

Кровь не только обогрила мою кожу, попав на неё, но и…

Обагрила мою душу, исказив личность.

…Этого не избежать…

Но вот… только… трагедии можно было… избежать, в отличие от последствий.

Я прервал свой рассказ.

В его продолжении не было изначально смысла.

Ведь я не хочу, чтобы это выглядело так, что я оправдываюсь.

Я хотел его спасти, но побоялся протянуть руку помощи.

Я виню себя за это, и никогда не прощу.

Ведь «Его», этого таинственного и крайне молчаливого друга, «умершего» семь лет назад, никогда не существовало.

Тот, кто погиб в тот злополучный день, а точнее раннее утро, был я сам — моя умершая личность, которую я представлял каждый раз, визуализируя момент собственной гибели, в надежде спасти — протянуть руку самому себе, из настоящего в недавнее прошлое.

Но… я так и не смог протянуть себе руку помощи, даже в собственных мыслях. Я просто-напросто не мог себе это представить, в том числе поэтому и прервал рассказ. Я, протягивающий багровую руку чистому прошлому себе, будучи виновником гибели прошлого «Я»… Это невозможно априори. Это идиотизм. Не что иное, как издевательство над прошлым самим собой.

Я ценю того чистого, незапятнанного человека, коим был когда-то. И потому не могу издеваться, оскверняя память о нём — о том, кому было суждено прожить обычную, счастливую жизнь, если бы не моя слабость и трусость, которые не позволили подарить ему ту жизнь, которую он заслуживал прожить.

…И более я никогда не смогу ни то что наслаждаться, но даже проживать эту жизнь, забранную у человека, коим являлся.

Лишь выживать и не более того.

Моя жизнь уже окончена.

И даже волшебное возвращение ног, о котором так трепетно и слащаво рассказывают те врачи, не сможет мне вернуть то, что было уничтожено в момент нахождения на грани смерти.

Моё прошлое, человеческое прошлое, которое ценит каждый человек.

Ведь это и есть истинное сокровище человека.

Прошлое — параллельное продолжение настоящего; а настоящее — ступенька к будущему. И если ступенька «настоящего» окрошится, то «прошлое» сможет стать запасной ступенькой к будущему. Ведь каждый должен дойти до конца.

И эта конструкция в моём случае была уничтожена на корню — в самом начале пути. Прошлого я уже лишился. А настоящее не сулит ничего хорошего. Будущего мне не видать. Я не дойду до конца. Никогда.

***

Вот уже я и рассказал историю днём, и подвигал ногами утром, и вот уже отправился лежать на кровати, обессиленный своим острым и внезапным эмоциональным состоянием, которое, тем не менее, постепенно накапливалось уже несколько месяцев подряд, подогреваемое моими каждодневными, внутренними рассуждениями, ведь это чуть ли не единственное, помимо слушания приказов врачей, что мне оставалось делать в мучительном ожидании, наполненном не только ментальной болью, но ещё и физической — в области ног преимущественно, — так называемая «фантомная боль» ноющего спектра.

…Ведь я не верю, что там есть чему болеть — всё разрешечено, рассечено, раздроблено, и натаскано-перетаскано изнутри хирургами.

…Все кому не попадя побывали там.

…Ощущаю себя мышкой. Подопытной. Какой же ещё?

Мерзость.

Блевать тянет.

Ха-а…

Мне уже настолько плевать, как завершится эта «ножная» эпопея…

…Я лишь хочу спать. Обиженный, безнадёжный во всех смыслах, озлобленный.

Единственное, что по-настоящему хочется делать, так это — спать.

Я желе. Я растёкшееся желе. Я слизь. Я растёкся по постели.

Не трогайте меня.

Никто и никогда.

Похоже, началось…

Началась столь запоздавшая и столь ожидаемая мною и врачами депрессия.

Все её ждали, и вот она наконец-таки пришла.

Забавно, но меня это и вправду забавляет, — как с этой неожиданной переменной будет работать и адаптироваться к ней главная врач — давненько я её не видел, даже интересненько стало посмотреть на её реакцию, учитывая её характер.

Будь я прежним собой, я бы не захотел причинять излишние неудобства этим добрым ребятам, но сейчас я не то что встать не хочу, но и не могу…

…Хочется спать вечно.

Даже и не знаю, как быть с ранним пробуждением: опять же заставят пить миллиард таблеток, ставить миллиард уколов, а потом идти туда, потом сюда, потом ноги туда-сюда… ха-а…

Не хочу. Не понимаю. За что мне всё это. Я уже ни на что не надеюсь. Останьте от меня. Я хочу… спать вечно.

Мне уже настолько на всё наплевать…

И я…

…наконец-то…

…устав от собственных рассуждений…

…погружаюсь в вечный, я надеюсь, сон.

Я слаб. Я знаю. Бегу от проблем. Как и всегда.

Абонент не доступен: — [впал в спячку, не трожьте меня].