Сгинь! Скройся с глаз! Вернись обратно в землю!

Застыла кровь твоя, в костях нет мозга.

Незряч твой взгляд, который ты не сводишь

С меня…

Сгинь, жуткий призрак! Прочь, обман!

с) «Макбет»

Черное солнце. Гноем и язвами кишат дома. Это средневековое черное солнце. Люди корчатся, умирают в муках. Алхимики ищут камень. Сизиф ищет камень. Монахи молятся. Рыцари гибнут в сражении или их пожирает чума. Полусгнившие нищие нещадно бьют себя плетями, восклицая о приближении небесной кары. Луч ослепительного света пронзает темные бойницы ада в поисках застрявшего впотьмах пленника, и рой демонов с шипениями уползает во глубину подземного хребта, где правит лед на самом нижнем этаже.

Но в потухших глазах все выглядит невероятно бессмысленным. Пустым вздором, словно я уже говорил об этом.

Я был сверхновой, отчаянием вспыхнувшей так ярко, что сиянием тем затмил бы всю галактику, но произошло быстрое выгорание. И я остыл. Место где должно быть сердце занято черной дырой.

О, я помню твой взгляд, небо! Ты смотрело на меня с таким суровым пренебрежением, словно я низверг твоего царя. Тогда все в моей душе трепетало. И мир был другим — сошедшим с плоскости. Серое пальто, в которое нарядилась ты, ненастная осень, распахнулось передо мной — так эксгибиционист со сладострастным возбуждением распахивает черный плащ перед встречным людом, не способный ни чем другим выразить свою внутреннюю сущность. Мой дух был сражён.

Стихии бушевали в душе, призывая бросаться животом на штыки винтовок. Кровь билась водопадом страсти и я купался в крови, как невинный младенец, родившийся заново. Пришедший в этот мир, непокорный его устоям, и потому испытавший со стороны его общества, приявшего сию мерзость за благостный источник дождя, враждебный прием — они уже давно привыкли жить без света, в суеверных сумерках справлять обряды, сжигать тех, кто отверг их непреложную заразу, олицетворяющую весь их гнилой век. Их ценности в дырявом кармане дорогого пиджака. Они забылись. Потеряли себя. И я их не виню… Я просто их ненавижу. Чем больше смотрю, тем сильнее наполняюсь отвращением к этому бедламу.

Любовь — легкомысленная ведьма, летящая на метле, слала проклятия в мою сторону за то, что не сберег и убежал. Несчастье — всего-лишь миг удовольствия, рефреном повторяющее песню. Я не хотел жить, не хотел быть частью мира, который погиб. Мир казался перверсивным монстром, наполненным злом. Я и есть зло, ибо как еще оправдать свою жестокость? Отчаянием, что не дает покоя, насылая порчу? Тоской, давно растворившей душу? Печалью, смывающей остатки тепла? Конец света давно наступил.

Чувствую себя на кладбище под проливным дождем среди десятков могильных крестов, с которых стекает грязь, и я один под небом пасмурным и серым. Слышу голос, который говорит: на самом деле могилы чисты, и единственная грязь на кладбище — это ты.

Так и есть, я действительно попал на кладбище. Ветер яростно трепал волосы. Над пеленой туч посреди голых валунов, истершихся древних памятников и склепов, бескрылых поломанных статуй херувимов мрачно стояли деревья, чьи поникшие ветви жаждали прикоснуться к земле жесткими чашеобразными листьями магнолий. На невысоком зеленом холме покоился гроб.

Крышка гроба откинулась, словно кто-то с мощным ударом отпер ее изнутри так, что старая трухлявая деревянная коробка затрещала и была готова вот-вот развалится на куски. Из гроба вышел мужчина. Он был вылитой моей копией — длинные волосы цвета ржавчины спутанные и взлохмаченные, непокорно спускались по плечам, серые губы, маслянистые дорожки на щеках, как от высохших слез. Мертвые тусклые глаза, окружённые тенями — пронзительные и совершенно бесстрастные — и мертвенно бледная кожа выделявшаяся в свете луны.

Это искалеченное, напитанное формальдегидом тело, которым обычно накачивают трупы, чтобы после проведения хирургических операций провести над ним обряд похорон. Шея, плечи, живот и другие соединяющие части тела друг с другом были изуродованы как попало заделанными швами.

Двойник неловко переваливался, словно ещё не освоившись в ходьбе, медленным шагом направился в мою сторону. Встал напротив.

— Зачем ты восстал? — спросил я.

— Ты знаешь зачем.

— Это из-за нее… Как же любовь способна менять людей… Даже таким чудовищным образом.

Он хладнокровно улыбнулся и вынул из кармана грязной куртки ржавый пыльный клинок, а затем провел лезвием по своему уже отмеченному широким рубцом горлу. Из раны брызнули отвратительные химические яды, которые остались как следы вмешательства патологоанатомов. После этого он провел клинком по моему горлу и захлестнула свежая кровь. Она била ему на лицо и окропляла кладбищенскую землю под нами, напитывая ее порочным эликсиром.

Кто б мог подумать, что в жилах твоих столько крови, не о нем ли говорили: бескровный, как мертвец.

— Теперь ты точно обескровлен, — сказал близнец.