Воскресное утро, 7:00.

Время, когда я обычно ещё валяюсь в постели. Однако, я почему-то мечусь по кухне – и при этом как-будто смотрю на себя со стороны с каким-то странным чувством. Я подавил зевок вместе с сонливостью, засевшей прямо в голове.

Почему я на кухне в выходной с утра? Потому что сегодня я не только готовлю завтрак – ещё и делаю бэнто для Саки.

Ладно, начнём с мисо-супа. В рецепте написано: «время приготовления – 10 минут». Но верить этому нельзя. Наверняка это если готовит человек, у которого руки всё это уже делают сами.

– Готовка – это химия… – пробормотал я.

Лично мне кажется, что это как химический эксперимент. Если подумать, это очевидно. Но понимать – не значит уметь.

Например, «положите мисо на половник и слегка опустите в суп» – а что такое «слегка»? Я как-то раз утопил половник полностью, и комок мисо скатился в кастрюлю… Понимать и делать – разные вещи.

В этот раз первый этап я кое-как прошёл. Теперь пробую.

– Угу. Как и должно быть… Ещё чуть-чуть добавлю.

Я знаю, что Саки любит суп немного солонее, чем «по инструкции». Но сыпать мисо на глаз мне всё ещё страшно. Поэтому сначала делаю по норме, пробую, и только потом добавляю совсем немного.

Сегодня в мисо-супе будет тофу. Достаю из холодильника, режу кубиками и кидаю в кастрюлю. Подогреваю так, чтобы не кипело, и выключаю индукционную плиту.

Так. Теперь – бэнто. Открываю холодильник. Достаю то, что купил вчера после смены. Упаковку сосисок. Запускаю смартфон и открываю заранее найденный рецепт.

Вчера я искал по словам «бэнто» и «микроволновка» и смотрел то, что вылезало в топе. Не потому, что мне принципиально нужна микроволновка – просто если написать «просто», то часто попадаются рецепты из серии «просто для людей, которые и так умеют готовить». В итоге я выбрал рецепт «немецкой картошки кубиками».

– Сначала картошка… – пробормотал я.

Достаю несколько картофелин из тёмного прохладного места, где они лежали в газете. Мою, чищу, снова промываю, чтобы убрать слизь, и режу на кубики примерно по сантиметру. На фото в рецепте кубики идеальные, но если резать круглый картофель, края всё равно будут слегка округлыми.

Но на таком нельзя зацикливаться. Если в рецепте написано «кубики по 1 см», это не значит, что признаются только картофелины, у которых все три измерения ровно по 1 см. Смешно, да? Но новичок реально начинает на этом зависать. Важно другое – чтобы размер (то есть объём) был примерно одинаковый: иначе время прогрева внутри будет разным. Складываю в жаропрочную ёмкость и отправляю в микроволновку. Вот почему это «микроволновочный рецепт».

Пока греется, режу сосиски. Желательно – примерно так же по размеру, как картошка. Если не получится… ну, тоже сойдёт.

Смешать картошку и сосиски – и вот тебе «немецкая картошка кубиками». Проще некуда. Честно, мне уже на этом этапе кажется: «да это и так можно есть», но по рецепту надо смешать и потом приправить. Ладно.

Приправляют, похоже, или бульонным кубиком/консоме, или солью с перцем. Перец… чёрный можно? Мне он больше нравится. Но это я делаю для Саки, так что страшно экспериментировать – лучше строго по рецепту. Эксперименты – когда готовлю только для себя.

И тут я вдруг ловлю себя на мысли: я только что спокойно подумал «когда готовлю для себя».

…Хотя я ведь раньше жаловался, что возиться по дому – это морока. Да, я и сейчас иногда думаю, что мог бы потратить это время на чтение. Скорее всего, если бы рядом не было Саки, я бы так и сидел на магазинных бэнто и доставке.

Но всё же – я чувствую, что руками работать стало не так «лениво», как раньше.

Микроволновка пикнула. Пробую – вроде нормально. Укладываю всё в бэнто Саки. Рецепты – великое изобретение.

Кстати, её бэнто-коробочка меньше моей – я каждый раз переживаю, хватит ли ей такого объёма. Половину разделителя заполняю рисом, остальное – «немецкой картошкой кубиками». В маленький контейнер – салат. В рыбку-соусницу – заправку, как Саки сделала вчера для меня. И всё складываю в ланч-бокс.

Ланч-бокс и коробочку Саки ещё вчера поставила на стол со словами: «вот тебе». Конечно, в идеале я бы и такие вещи должен уметь делать сам заранее, но это же первый раз – я даже не знаю, что где лежит. Так что, честно, это очень помогло.

Ланч-бокс был той же модели, что и мой, только другого цвета. У меня красный, а этот – розовый. …Розовый?

– Доброе утро, брат Юта, – сказала Саки, входя в столовую.

– Доброе утро, Саки.

– Ты уже бэнто сделал? Быстро.

– Зато завтрак только сейчас. Яичницы-глазуньи хватит?

– Более чем.

Салат я делал для бэнто, так что он уже стоит на столе. Рис тоже готов – осталось только разложить по чашкам. Мисо-суп я подогреваю заново.

Достаю из холодильника два яйца. Готовлю глазунью, выкладываю на тарелки и ставлю на стол. А Саки за это время уже успела разложить рис и суп, вытереть стол.

– Прости… получилось, я тебя так нагрузил.

– Да ты же всегда тоже помогаешь. Лучше… давай есть?

Она подталкивает меня, и я сажусь. Говорим «приятного аппетита» и начинаем.

– Жду бэнто, – улыбается Саки.

– Только не жди шедевра. Ну… несъедобное я, надеюсь, не сделал.

Саки пробует мисо-суп. Этот момент всегда заставляет напрячься. Мисо-суп Саки вкусный. И каждый раз мне кажется: заставлять Саки, которая готовит так вкусно, пить суп, который сделал я – почти грех.

– Угу. Вкусно, – говорит она, прищурившись.

Я заметно выдыхаю. Ну… наверняка она ещё и из вежливости сказала.

– Утром, наверное, лучше что-то более «японское». О, я ещё нори достану.

– Давай. Хотя глазунья и мисо-суп – уже вполне японский завтрак. И… – Саки берёт бутылочку с соевым соусом. Обычно она ест глазунью с солью и перцем, поэтому я слегка удивляюсь, но она поливает свою глазунью и добавляет: – …ну вот, соевый соус польёшь – и получится настоящая японская еда.

Я невольно усмехаюсь.

– По такой логике любую еду можно сделать японской, если полить соевым соусом.

– Именно это я и говорю.

– И тебя это устраивает?

– Мне кажется, «национальность» кухни сильнее всего проявляется в ферментированных продуктах.

– А-а…

Ферментированные продукты в Японии – это мисо, соевый соус, натто. Люди, кто не привык, часто их избегают, но именно из-за яркого вкуса и специфики они могут стать «вкусом родины». Хотя натто, например, и сами японцы далеко не все едят. Даже говорят, что, когда приземляешься в Японии, в воздухе будто пахнет соевым соусом.

– И вообще, – добавляет Саки, – мне не обязательно всё время делать только японское. Я и западную еду люблю. Так что не переживай.

«Не парься», – вот что она хочет сказать.

– Всё равно… Сегодняшнее бэнто тоже не сказать, что японское. Кстати. Раз уж вспомнил. Про ланч-бокс.

– С тем, что я приготовила, что-то не так?

– Нет-нет, всё нормально. Просто… розовый – это для тебя необычно, вот и удивился.

Саки кивнула:

– А, это… – и начала объяснять.

Пока рассказывала, Саки открыла упаковку нори. Взяла палочками лист, положила на рис, свернула как маленький рулет и отправила в рот. Жуёт.

– Ты вообще ничем не приправляешь? – спросил я, когда она проглотила.

– Э? Нори же и так со вкусом.

Как будто это само собой разумеется. Да, вкус есть. Но только вкус нори.

– Ну-у. Я обычно макаю в соевый соус.

– Не слишком солёно?

– Разве во рту не сушит?

Мы поспорили – и оба вспомнили, что уже говорили ровно об этом раньше. Про глазунью тоже: Саки – соль и перец, я – соевый соус. Я тогда и сказал, что мне от одних соли и перца сухо во рту и не нравится. Саки, кажется, тоже это вспомнила – всё-таки сегодня опять была глазунья.

– То есть, брат Юта, тебе нравится, когда рис более влажный, да?

– Похоже на то. И… Саки, ты нори всегда просто так ела, без ничего?

– Ага. Иначе вкус нори пропадает. Жалко же.

– Я даже не замечал.

И правда: привычные повседневные мелочи часто не откладываются в памяти. Надо внимательнее замечать такие штуки – иначе я могу не уловить вкусы Саки.

Саки ест глазунью с солью и перцем. Нори – просто так, без всего. Надо запомнить.

– И про ланч-бокс, раз уж мы заговорили. Его мама раньше купила комплектом. Два штуки в наборе, потому что так было дешевле.

– А-а.

Вот почему они одной формы. Наверное, купили ещё до повторного брака – тогда красного и розового вполне хватало.

– Я обычно пользуюсь красным, тем, который был вчера. А розовый был запасным, но…

Если подумать, розовый и правда ей бы подошёл.

– Значит, розовый изначально был для меня?

– Тебе так было бы лучше? Дело не в том, идёт или не идёт, но я подумала: если окружающие решат, что это твой выбор, то красный всё-таки «безопаснее». У тебя ведь почти нет вещей розового цвета.

– Если честно, я бы не сказал, что прям люблю этот цвет. Хотя… если не заморачиваться, то и ладно.

Мне и в голову не приходило мерить человека по цвету его вещей. Нравится – бери, вот и всё.

– Я лишний раз полезла не в своё дело? Ну… может, в следующий раз просто купим тебе отдельный ланч-бокс? Хотя не факт, что «следующий раз» вообще будет.

– Если скажешь, где они продаются, я сам куплю. Хотя… можно и вместе зайти как-нибудь, когда будет время.

Саки улыбнулась.

Но тут же поджала губы:

– «Когда будет время», да… Интересно, когда.

– Тяжко быть абитуриентами.

– Хочется, чтобы это поскорее закончилось… но если экзамены придут слишком быстро – тоже плохо.

Я её понимаю. Я увеличил количество занятий в подготовке, и хоть после весеннего провала я уже почти вылез обратно, всё равно нет ощущения, что я набрал «достаточный» уровень.

Времени мало. Может, правда сократить смены…

– М?

Я заметил уведомление на экране телефона, который лежал на столе. Разблокировал – бросилось в глаза: днём дождь.

– После обеда дождь и гроза…

Я сказал Саки прогноз, и она посмотрела в окно. Я тоже повернулся. В раскрытое наполовину окно вдувал тёплый ветер раннего лета. Кусочек неба был чисто синий, ни облачка.

– Дождь… вообще не похоже.

– По прогнозу будет. Не знаю, что именно – кратковременный или внезапный ливень, но после вечера вероятность осадков – 90%. Лучше возьми зонт на работу.

– 90% – это почти наверняка. Ладно, возьму.

– И на обратном пути осторожнее. Тут ещё «возможна гроза».

– А? А, поняла… ладно.

Саки на секунду скривилась и кивнула, но эта мрачность тут же исчезла. Я в душе слегка удивился: почему она так отреагировала?

– Подожди, Саки.

Я окликнул её у двери, когда она уже собиралась выходить.

– Что?

– Я тоже выхожу. Пойдём вместе.

– Бр…

Саки, приоткрыв дверь, обернулась – и запнулась на слове.

Потом распахнула дверь шире и шагнула в коридор.

– …Что такое, Асамура?

– Да не нужно так железно переключаться…

Я сказал это – и у неё сразу «поплыли» брови.

– Я не ругаю тебя, правда.

Я понимаю, что она старается: дома – «брат Юта», снаружи – «Асамура». Но переключаться ровно по линии порога – это же только путает.

Я вышел следом, запер дверь и встал рядом.

– Просто… сегодня дождь обещали, на велике не поеду. Раз уж так – подумал, что можно выйти вместе.

Я шёл в подготовительную школу, Саки – в книжный на смену.

Пока мы ждали лифт, Саки тихо сказала:

– Мне кажется… я слишком негибкая.

– Не накручивай себя. Думаю, это нормально.

Она посмотрела на меня с явным сомнением: «правда?»

Тогда я решил привести пример.

– Разделять обращения «дома/на улице» – обычное дело. Помнишь, в девятом классе вы тренировали собеседование для поступления?

– Тренировала. Я же подавалась и туда, где было интервью.

– И вам не говорили, что на собеседовании родителей надо называть «родители» или «отец и мать», а не «папа/мама»?

Лифт подъехал, звякнул и открылся. Мы зашли.

Я продолжил уже после того, как двери закрылись:

– Но ведь, чтобы это начало вылетать автоматически, нужно было время.

Саки пробормотала:

– Наверное.

– Хотя мне мама ещё с конца начальной школы это вдалбливала… Иногда в магазин, где она работала, звонили. И она говорила: «Говори не “передам маме”, а “передам матери”».

– Понял. Но всё равно поначалу, наверное, случайно говорила по привычке.

– Наверное.

– А сейчас ты же переключаешься естественно. Значит, это просто дело привычки.

– Да… наверное. Похоже на то.

Мы вышли на первом этаже и прошли через холл. Выйдя из дома, я поднял голову. Утреннее ясное небо исчезло без следа: сверху наваливалась свинцовая серость. В ветре уже чувствовался запах дождя.

– Ну да… теперь точно похоже, что польёт.

Я посмотрел на Саки. Зонта в руках не было.

– У тебя с зонтом всё нормально?

– У меня складной.

– А, ясно.

– А у тебя, Асамура?

– У меня тоже складной в рюкзаке. Если начнётся внезапный ливень, он, конечно, слабое утешение… но в такой дождь и с большим зонтом всё равно промокнешь.

– Я тогда просто пережду и пойду потом.

Мы пошли рядом к станции.

– Но всё равно… странно свежо, – вдруг сказала Саки.

– А?

Она повернулась ко мне.

– Мы много раз возвращались вместе после смены. А вот чтобы вдвоём идти от дома к станции… такого почти не было.

Саки кивнула.

– Если вспомнить… разве что на экскурсии, когда была поездка.

– А, да… было.

Тогда мы вышли очень рано, почти ночью, и людей не было – мы могли позволить себе идти вместе, потому что никто из школы нас не увидел. В остальное время мы избегали таких совпадений.

Но раз мы решили: «снаружи – быть ближе», я захотел перестать специально выходить в разное время. Я хочу ещё чуть-чуть приблизиться к Саки с моей стороны.

Мы не держимся за руки и не болтаем весело, но всё равно это чувствуется: я чуть замедляю шаг, подстраиваясь под её темп, а Саки, кажется, чуть ускоряется. Эти крошечные жесты – когда видно, что мы думаем друг о друге – сейчас для нас самые комфортные.

Небо над нами было тускло-серым. В рассказах пасмурность часто символизирует тревогу о будущем, но в реальности события случаются независимо от погоды.

– Вот об этом я и бормотал себе под нос, Саки.

– Но это же… очевидно? Небо не обязано проясняться или хмуриться ради нас.

– В мире историй – ещё как. Сумеречное небо может намекать, что судьба героя катится под откос. А после дождя – чистое, ясное – как знак, что плохое закончилось. Или вот: за спиной женщины, которая ждёт, ветви тревожно шуршат – и это выражает её страх, что «он» может не прийти.

Это то, что называют «косвенным выражением».

– Понятно. В сериалах и правда такое бывает… Я просто думала: «О, ветер сильный».

– Ну, зрителю и достаточно просто начать тревожиться или, наоборот, почувствовать облегчение. А разбирать такие штуки тоже бывает интересно.

– Правда?

– Ага. Хотя в реальности и под пасмурным небом может случиться сколько угодно хорошего.

Саки сказала «понятно» и задумалась.

Но затем открыла рот:

– Хотя настроение из-за погоды у меня менялось. Наверное.

Она уточнила: сейчас – нет, но раньше бывало, что в плохую погоду ей становилось совсем тоскливо.

– Если снаружи темно – и внутри темно. В комнате. На кровати, обхватив колени… с подбородком на коленках… и с глазами, как у дохлой рыбы. И так целый день – просто сидеть и тупить.

– Это… довольно серьёзно.

– А, это давно было. Маме не говори, ладно? Она переживать будет.

– Понял.

Наверное, это было примерно тогда, когда отец ушёл из дома.

Я чуть встревожился и, украдкой глянув на неё, спросил:

– Сейчас… всё нормально?

– Абсолютно. Даже если мне вдруг станет плохо, рядом есть человек, который это гасит. Ты же сам сказал: под пасмурным небом может случиться сколько угодно хорошего.

– Ну, сказал…

– Мне кажется, мы с тобой очень похожи. Но ты всегда говоришь то, о чём я сама бы не додумалась.

– Это взаимно.

Её прямота – то, как она смотрит на мир, не сворачивая взгляд, – для меня, привыкшего пережидать волны «как-нибудь», была ослепительной.

– Поэтому мне достаточно просто идти рядом с тобой, Асамура, и я будто иду под ясным небом.

Она улыбнулась мне – чистой, как тот самый «майский просвет» между дождями, улыбкой. А потом тут же отвернулась.

– …Фу. Сказала какую-то поэтичную чушь. На меня не похоже.

Саки, смущаясь, почесала лоб указательным пальцем. Я подумал: «какая она милая», – и, не фильтруя мысль, сказал вслух. Она смутилась ещё сильнее.

Мы вышли из переулка на большую улицу. Воскресная Сибуя была забита людьми и звуками. Чем ближе к станции, тем плотнее становилась толпа – будто из ниоткуда. Идти так, чтобы ни с кем не столкнуться, уже трудно.

Рядом прошла парочка – на вид лет тринадцать-четырнадцать – они буквально сцепились и шли, как одно существо. Я машинально подумал: «раз уж так прилепились, «оно» и правда как один организм…» – и тут же: «Им не жарко?» В июне даже под облаками бывает под тридцать.

Пока я с этим странным чувством смотрел, какой-то мужчина в костюме, проходя мимо той парочки, демонстративно цокнул языком и ушёл дальше. Ребята испуганно отступили к краю тротуара.

– Я подумал: «как они дружно идут… мило», – пробормотал я.

– Могу дать тебе руку. Когда угодно, – ответила Саки.

Потом она помедлила – и покачала головой.

– Сегодня того, что ты вышел вместе со мной, уже достаточно.

Саки увидела, как в школе я веду себя так, будто мы чужие, – и решила, что я отдалился. А результатом стало то, что дома она требовала слишком много близости, и от этого мы оба не высыпались. То есть проблема была в том, что снаружи мы держались слишком далеко… и вот тут начинается сложное.

Мы ведь не просто пара. Мы ещё и сводные брат и сестра. Какая дистанция для нас «правильная»?..

Может, мне и правда нужно быть чуть активнее на людях?

«Снаружи – ближе». Но насколько ближе? Какую близость я должен показать, чтобы не подпитывать её тревогу?

Сейчас и так нормально. Хотелось бы верить, что это – её настоящие чувства.

Я украдкой посмотрел на неё. Лицо спокойное.

– Что?

– Ничего… эм… Саки.

Она сказала: «Странный ты», – и тут же снова посмотрела вперёд.

Просто мне на секунду захотелось проверить: что будет с её выражением лица, если прошептать ей возле уха: «Ничего, Саки». Мне хотелось увидеть это. Совсем чуть-чуть.

Вчера, когда родителей не было дома, я думал, что мы проведём больше времени вдвоём. Но оказалось – не так уж. После ужина я даже немного ждал: вдруг она снова попросит обнять её. Но ничего не произошло – мы разошлись по комнатам и спокойно уснули.

Если оглянуться, становится ясно: вокруг полно самых разных пар, и у каждой – своя дистанция. Даже если это одни и те же «типажи», одного возраста и примерно в одинаковых отношениях – кто-то идёт, сцепившись под руку и прижавшись телом к телу, а кто-то лишь переплетает мизинцы.

Пары разные. И расстояние между ними – разное.

А мы с Саки идём так, что плечо к плечу – то ли касаемся, то ли нет. Не липнем, но и не убегаем. В дневной толпе идти так рядом – для нас впервые, но… мне неожиданно комфортно.

– Когда я вернусь со смены, мама с отцом уже будут дома, – сказала Саки.

– Да.

Немного жаль, но «жизнь вдвоём» без взрослых заканчивается. И всё же эти два дня мы прожили спокойно. Наверное.

Светофор на перекрёстке сменился, и мы разошлись: Саки – в книжный, я – на подготовку.

***

Я потянулся и встал. История – не мой сильный предмет, и на лекции я едва успевал. Я настолько боялся что-то пропустить, что тело затекло и словно окаменело.

Время – 14:40. Сейчас десятиминутный перерыв, потом ещё одна пара.

Я пошёл по коридору в комнату отдыха. Выпью баночный кофе и переключусь. Я слегка встряхнул банку и открыл дверь второй комнаты отдыха на этом этаже. Небольшая квадратная комната: четыре круглых столика и стулья вокруг.

Редкость – никого.

Поставив банку на ближайший стол, я несколько раз присел, разминаясь.

– Может, мне правда стоит больше двигаться…

Бормоча это, я пытался разогнать скованность. Я изначально домашний человек и спортом особо не интересуюсь. Смотрю только иногда Олимпиаду.

Поэтому я всегда держался подальше от мероприятий вроде спортивного фестиваля, где блистают те, кто хорошо бегает и прыгает. И всё же каким-то образом я оказался в баскетболе.

Но броски не летят. Вообще. Хотя… если бы навык, который люди в секциях оттачивают годами, можно было накачать за пару тренировок ради школьного турнира, меня бы уже давно позвали в баскетбольный клуб.

– Так… вроде вот так?

Раз никого нет, я представил мяч в руках и «бросил» его в кольцо. В одной баскетбольной манге был знаменитый совет: «левая рука – только для поддержки». Если толкать мяч двумя, трудно удержать баланс сил, и точность плывёт – вроде бы.

Если делать два дела одновременно, правда сложнее держать баланс. Значит, лучше свести к одному – так проще контролировать.

Я пару раз повторил «бросок» в воздухе. В голове мяч красиво уходит в сетку, но в реальности так не бывает.

– Баскетбол?

От неожиданного голоса я дёрнулся всем телом. Обернулся – дверь комнаты отдыха была приоткрыта, и на пороге стояла высокая девушка.

– А… Фудзинами.

Она была одета легко: футболка, джинсы. Если надвинуть кепку поглубже, при таком росте её легко принять за парня.

– Я увидела тебя из окна.

– Оттуда видно коридор?..

Мне стало жарко от стыда – но я знал, что Фудзинами не из тех, кто будет поддевать.

– Не думала, что Асамура увлекается баскетболом.

– На спортивном фестивале так вышло.

Фудзинами кивнула с видом «ясно».

– Ну да, это было заметно. Ты двигался довольно неловко.

– Прям так видно?

– У меня такой же рост. На фестивале мне постоянно говорят: «Выбирай баскетбол». И вообще-то дриблинг и броски у меня неплохо получаются. Ну… на уровне любителя, конечно.

Теперь уже я кивнул. С её ростом её и правда первым делом потянули бы в баскетбол. Да её и клуб мог бы позвать. Просто я впервые встретил её на тренировке по гольфу, поэтому баскетбол казался неожиданным.

– Так ты сильна в баскете.

– Удивлён?

– Да. Я думал, тебе больше нравятся виды спорта, где можно в одиночку и в своём темпе.

– Ну, я так и знала, что ты так скажешь. На деле я каждый раз получала мяч, в одиночку вела дриблингом, прорывалась и бросала.

То есть даже в командном баскетболе она всё равно проталкивала соло-игру. Я невольно усмехнулся.

– Но раз это работало, значит, нормально?

– Всем так больше нравилось.

Одноклассники, мол, говорили ей: «Не заморачивайся, нам так проще».

– Если вокруг одни баскетболисты – тогда проблем нет. Но у нас на школьном фестивале правило: участники секций не могут выступать в своей дисциплине. А значит, в средней школе на фестивале все почти новички. Я, например, вижу: у кольца свободен свой, даю пас – а он его не ловит.

– Не ловит?

– Говорили: «Твои передачи страшные, не кидай мне!»

– А-а…

Если в тебя летит мяч скоростью как у секционника, а ты новичок – действительно жутко.

– Вот и получается: мне всё время пасуют, а я никому отдать не могу.

– И приходится бежать одной.

Я прямо представил: ей со всех сторон суют мяч, а она каждый раз идёт на прорыв.

– Мне самой так даже удобнее было.

– Если всем выгодно – разве плохо?

– Может… Просто, когда я так несусь, иногда начинаю думать: а это точно правильно?

– Тут зависит, зачем вы вообще играете в командный вид спорта: чтобы кайфовать от командной игры или чтобы выигрывать, выбрав командную игру как способ победить.

– Всё-таки это школьный фестиваль. Если считать его частью воспитания «умения работать в коллективе», то выглядит сомнительно.

– Тогда в программу вообще нельзя включать индивидуальные виды спорта.

– Верно… об этом я не подумала. Но да, тут же не культ победы любой ценой.

– Но и не «баскетбол в реабилитационном кружке». Раз соревнование – значит, цель соревноваться, то есть стремиться выиграть. Конечно, если «ради победы можно всё», это уже мимо школьных ценностей.

– Ты резко ушёл в крайность.

– Если смотреть так, что класс выбрал тактику “пусть Фудзинами прорывается”, то, по-моему, это вполне рабочий вариант.

Фудзинами кивнула, явно успокоившись.

– Хорошая мысль. Мне так легче.

Пока мы разговаривали, подошло время следующей пары, и на этом разговор закончился. Но я всё равно задумался: почему мне вообще захотелось участвовать в командной игре – даже без того, чтобы кто-то меня просил.

То есть… может, я хочу хотя бы понемногу, без перегибов, тренировать способность быть с людьми – учиться делать что-то вместе.

***

Лекция закончилась, я вышел из здания – и прогноз оказался прав: пошёл дождь. Я раскрыл складной зонт.

– Самые «пусть бы не сбылось» прогнозы почему-то никогда не ошибаются…

Я уставился на чёрные тучи и серебристую морось и пробормотал это вслух.

Мир, похоже, целиком сделан из закона Мёрфи: уронишь бутерброд – он обязательно упадёт маслом вниз, а когда не хочешь дождя – он непременно пойдёт.

Дорога домой вся в подъёмах и спусках. В дождь идти по ней особенно неудобно. К тому же зонт ухудшает обзор, а низкие тучи такие плотные, что даже в шесть вечера – вроде бы ещё светло – вокруг стало сумрачно.

За поворотом показался наш дом – знакомый, но мокрый, потемневший, как будто чужой. Под фонарём бледно-зелёные плитки стали глубокими изумрудными, и их одна за другой топтали шаги.

– Я дома! – бросил я в пустоту, открывая дверь.

Ещё до того, как зайти в квартиру, я снял мокрую одежду и носки, прошёл в ванную и бросил всё в корзину для стирки, потом переоделся в домашнее. Промок я не так сильно, чтобы сразу лезть под душ.

Ни Саки, ни родителей не было. По звуку дождя, стучащего в окно, я понял, что ливень чуть усилился.

– Нагреть ванну, что ли…

Потом я занялся ужином. Покупок я не делал, значит, только то, что уже есть. И только то, что я в состоянии приготовить. В дождливый день хочется чего-то тёплого.

– …Карри?

Вроде бы подходит. Пряный карри хорош, когда аппетит падает, а тёплый рис с тёплым соусом должен приятно согреть остывшее тело. Я даже запах вспомнил – и желудок тут же отозвался. Но Саки не так любит острое, как я. Остроту можно добавить потом, значит, сначала сделаю помягче – под её вкус.

Я поискал рецепт. На этот раз запрос был простой: «быстрый карри».

Оказывается, карри можно довести до готовности вообще без плиты: нарезал овощи и мясо – и в микроволновку. Попробую.

По рецепту сначала надо смешать лук с растительным маслом и отдельно прогреть, а потом добавить остальное. Затем долить воды и хорошенько прогреть ещё раз. И всё.

«И всё», но расслабляться нельзя. Если новичок, любое «10 минут» почти гарантированно превращается во «вдвое дольше». И вообще, рецепт для начинающего – как древняя магическая книга.

Например, «нарежьте морковь полукружьями». Полукружьями? Что именно считать «полукружьем»? Я споткнулся на такой азбуке – Саки бы наверняка рассмеялась.

Я всё нарезал, добавил воду и ру – и прогрел в микроволновке. У нас дома всегда есть два вида ру: сладкое и острое. Сейчас я взял только сладкое. Количество – строго по рецепту, значит, должен получиться обычный мягкий карри.

После прогрева попробовал. Получился… нормальный, самый обычный мягкий карри.

Рецепты – это сила. Вкус Саки должен быть прямо в точку. Я представил её улыбку – и почувствовал, как сам улыбаюсь. И тут же меня накрыло странным ощущением: по вкусу это не мой карри. То есть я приготовил блюдо, которое себе бы не выбрал, – и всё равно радовался. Странно? Да. Но и логично тоже.

Если это для другого человека – естественно подстроиться под него. Хотя бесконечно «подстраиваться» тоже нельзя: делать то, что тебе не подходит, – стресс. Даже если ради любимого, нельзя каждый день выдёргивать из себя шерсть и ткать – истончаешься и в итоге только заставляешь другого переживать.

– Может, уже само то, что мы можем «состыковаться», – это удача…

Пафосно, конечно: радоваться тому, что предпочтения Саки укладываются в «попробовал ложкой и понял». Но почему-то именно так и чувствовалось.

За окном совсем стемнело. Кухню заполнял только шум дождя. Может, меня раскачивает на эмоции именно из-за него.

Я глянул на часы.

Синтезированный голос сообщил, что ванна нагрета. Почти одновременно щёлкнул замок входной двери, и я услышал голос Саки:

– Я дома.

– С возвращением. Как дождь?

По тому, что она долго не заходила дальше прихожей, я и так догадывался, что промокла.

За дверью еле слышно ответили:

– …Вся мокрая…

– Ванна уже готова!

Я сказал это чуть громче, чтобы точно дошло.

– …

Она вроде что-то ответила, но я не расслышал. На кухне она так и не появилась – значит, пошла за сменой одежды или прямо в ванную. Тогда пусть ужин будет готов к моменту, когда она выйдет.

Я снова встал к рабочей поверхности – нарезать салат и подготовить всё остальное.

– Значит, ты сделал карри.

– Подумал, так хоть согреешься.

– Угу. Похоже, это прям очень кстати.

На вопрос «как дождь?» Саки, глядя в окно, прикусила губу. С досадой сказала, что попала как раз под самый сильный ливень – в самый неудачный момент.

– Хотя, может, ещё сильнее разойдётся…

– Это да, но… как там мама с Таити… всё нормально?

Родители ехали на машине, а ночной дождь – не лучшее время для дороги. Таити, конечно, осторожный и водит аккуратно, но всё равно немного тревожно.

– Они уже должны быть где-то… – начал я, и почти одновременно у Саки завибрировал телефон.

– Похоже, от мамы.

Она посмотрела на меня, будто спрашивая разрешения. Я кивнул: «конечно». Саки быстро пробежала глазами сообщение и беззвучно ахнула.

– Что-то случилось?

Я не думал, что это что-то серьёзное: иначе мне бы тоже уже написали.

– Они встали в пробку. Совсем не двигается. Пишет, что сильно задержатся… и если совсем плохо будет, могут махнуть рукой и переночевать ещё одну ночь.

Я сразу полез проверять дорожную обстановку – я знал, куда они ездили, так что посмотрел по основным трассам.

– Ага… похоже на аварию и из-за неё затор.

– Но завтра же понедельник… они успеют?

– Таити говорил, что на всякий случай взял отгул.

– А мама… у неё смена вообще вечером. Тогда даже если вернутся поздно, она успеет.

– Видимо, именно на такой случай и взял.

И тут меня догнало простое: сегодня ночью родителей тоже не будет. Хотя… от этого вроде ничего не меняется. Вчера же так же было.

Поели – потом ванна по очереди. Дальше – по комнатам и учиться. Не липнуть сверх меры, но и не избегать, держать нормальную дистанцию.

– Кстати, про ванну…

– А?

– Что за лицо такое? – спросила Саки.

– Да нет… извини, задумался.

– Я уже сходила первой. Так что брат Юта может идти, когда захочет.

– А, понял.

Она уже успела помыться – значит, сегодня я могу в любое время. В последнее время такого почти не было, и от слов «когда захочешь» я почему-то даже растерялся.

– Кстати, сегодня я пересеклась с Кодзоно… с этой новенькой.

– А, значит, ты правда попала на неё.

Смена темы была резкой, и я на секунду завис: «Кодзоно?» – но тут же вспомнил: новенькая, Кодзоно Эрина.

Как и ожидалось, Саки работала с ней в один день.

– Похоже, и меня тоже назначили «опекуном». Сказали, мол, помогай ей, объясняй.

– Первая младшая коллега, да? Она вроде быстро схватывает – думаю, много возни не будет.

– Ну… да, – ответила Саки как-то слишком осторожно, будто слова застряли.

Саки часто так отвечает, когда её просят «в двух словах» описать человека. Она не любит раскладывать людей по шаблонам – и поэтому ей трудно выдавать «одно предложение про впечатление». Но тут было ощущение, что дело не только в этом.

– Что-то случилось?

– Ничего такого… Она энергичная, простая, хорошая, наверное. Но… прости, я пока не могу нормально сформулировать.

– Мне показалось, она чем-то похожа на Нарасаку.

Нарасака Майя для Саки – самая близкая подруга, пожалуй. И вот её удивлённое лицо оказалось неожиданным уже для меня.

– Майя? Нет… не думаю. Скорее вообще не похожа.

– Вот как.

– Может, даже наоборот. Прям противоположность.

Я окончательно удивился. «Противоположность»? С моей точки зрения и Нарасака, и Кодзоно – обе «весёлые, общительные девчонки».

– Майя… не подходит.

– Не подходит?

– Да. Она, знаешь… как подсолнух. А Кодзоно – это… ну… солнце?

Я не понял вообще ничего. Но для Саки разница, похоже, была решающей. Редко бывает, чтобы у нас с Саки настолько расходилось ощущение от одного и того же человека. Хотя… мы разные люди, и совпадать обязаны не должны.

За окном дождь усилился.

– И без тайфуна льёт как-то слишком сильно.

По стеклу вода стекала потоками, будто кто-то вылил сверху целое ведро.

– Ладно… я уберу. Было очень вкусно. Спасибо.

– Оставь в раковине, я сам помою.

– Угу. Тогда… пожалуйста.

Саки поставила тарелки в раковину и ушла к себе. Да, мы и сегодня держим нашу «правильную дистанцию»: поели – разошлись по комнатам, каждый занимается своим.

Родители всё ещё не вернулись.

– Ну что… мне тоже учиться, – пробормотал я.

Я помыл посуду и ушёл к себе.

***

Час прошёл? Может, больше. Поднял голову – и понял, что уже одиннадцать. Пора в ванну. Я взял одежду и открыл дверь комнаты – и увидел, что в гостиной горит свет. Слышался телевизор. Странно.

Заглянул – на диване сидела Саки, спиной ко мне.

– Новости смотришь?

– Да. Погода. Говорят, ливни очень сильные.

Я подошёл ближе. На экране север Канто был отмечен почти сплошной красной зоной.

– Значит, родители прямо в это и попали. Они после того писали?

– Пишут, что стоят на сервисной зоне и не спешат.

Звучало куда спокойнее, чем я ожидал. Наверное, потому что завтра у них выходной. Они не собирались рисковать.

Снаружи всё так же гудел ветер, а иногда небо вспыхивало – словно вспышкой фотоаппарата. Похоже, гроза добралась и сюда.

– Вот это да… уже прям настоящий шторм.

– Угу…

Саки сидела на диване, подтянув колени к груди, и не отрывала взгляда от экрана.

– Думаю, всё будет нормально.

– Ты про маму с Таити? Да. За них я не переживаю.

Хотя тогда почему она так смотрит?

– Если хочешь, я что-нибудь заварю.

– Кофе – я тогда не усну. И вообще, ты же в ванну собирался. Не обращай на меня внимания. Я сама себе сделаю.

И ровно в тот момент, когда Саки поднялась с дивана, это случилось. Окно ослепительно вспыхнуло белым. Почти сразу – удар грома, будто по барабанным перепонкам кулаком. Всё вокруг провалилось в темноту. Саки вскрикнула – и только сейчас я впервые услышал её настоящий крик.

– Саки!

Я присел рядом, поддержал её за плечи. В темноте снова сверкнуло – и снова грохнуло. На долю секунды комната проявилась в белом свете и тут же исчезла. Я сам невольно дёрнулся.

От следующих раскатов Саки вцепилась в меня.

– Свет…!

– Спокойно. Всё нормально. Это просто отключение электричества.

В темноте мы держались друг за друга, ориентируясь только на тепло тела. Гром где-то рядом всё ещё ворчал, но внутри здания в нас молния точно не ударит. Я глянул в окно: свет пропал не только у нас – вокруг тоже всё потухло. Значит, накрыло весь район.

Лица Саки я не видел – она уткнулась мне в грудь. Но дрожь я чувствовал.

– Лучше сесть. Если быстро не включат – в темноте опасно.

– Д-да…

Саки подняла лицо. При свете одних молний трудно разглядеть, но по дрожащему голосу было ясно: ей очень страшно. Я взял её за руку и осторожно усадил на диван. Сел рядом.

– Видишь? Снаружи тоже всё тёмное.

– Отключение…

– Не знаю, что там – подстанция, линия, ещё что-то. Но судя по масштабу, быстро не восстановят.

– Гром был… ужасный…

Телевизор тоже погас – экран стал чёрным.

Саки молча прижалась ко мне и долго не двигалась. Наверное, из-за того, что она только что из ванны, от неё тянуло приятным запахом. Я ощущал её вес – и он казался слишком лёгким. Я боялся сжать сильнее, будто она может сломаться.

Я впервые видел Саки настолько выбитой из колеи – и меня больше пугало не отключение и не гроза, а то, как её успокоить. Я не мог придумать сразу. Но понимал и другое: если начну суетиться – станет только хуже…

Я постарался говорить как можно спокойнее, медленно, ровно.

– Ты грозы боишься? Или… отключения света?

– …И того, и другого.

Значит, ей страшны и молнии, и темнота. Я этого раньше не замечал.

– Прости… Я как ребёнок, вцепилась в тебя.

– У каждого есть то, чего он боится.

Я решил, что разговор её отвлечёт, и продолжил, позволив ей держаться за меня. Руку на её спине чуть сильнее прижал.

– Я никуда не уйду. Я рядом с тобой.

Чтобы она поняла: можно не бояться. Дрожь у неё в спине понемногу стихала – по мере того как тепло доходило до неё.

– А ты, Асамура … чего-то боишься?

– Ну… бывает. Не то чтобы совсем не боюсь.

Я отметил про себя, что она снова вернулась к «Асамура», но нарочно не стал цепляться к этому.

– Правда?

– Ночного кладбища, например. Оно всё-таки страшновато. Как у всех.

– Ты что, в призраков веришь?

– Да нет… но знаешь, когда все считают, что в каком-то месте «что-то должно быть», из-за того, что все так думают… как будто правда начинает казаться, что там «что-то есть», не находишь?

– Что за бред, – фыркнула она.

Я услышал тихий смешок – и только тогда по-настоящему выдохнул.

Снаружи гром постепенно стал уходить. Свет и звук всё сильнее расходились по времени, раскаты звучали дальше и тише, ветер тоже понемногу успокаивался.

– Я что, настолько странное сказал? – спросил я нарочно самым невинным тоном.

Саки снова тихо засмеялась, плечи у неё вздрогнули. Она разжала ладони, но одну руку оставила у меня на груди, и чуть подняла лицо. Наши взгляды встретились.

– Тогда выходит, что призраки появляются из-за живых людей.

– Ну, примерно так.

Она посмотрела на меня так, будто в глазах у неё прямо вопросительный знак, и я пояснил:

– А тебе не кажется, что «могила» – это не только кладбище?

– В смысле?

– Ну смотри. По этой земле люди ходят тысячи лет, да?

– Ну… да. Дзёмон начался больше десяти тысяч лет назад и длился примерно столько же.

– Тогда и умерших вне кладбища тоже должно быть полно. Если «призраки» появляются там, где лежат мёртвые, то по идее они могли бы появиться где угодно в Японии.

Саки нахмурилась и задумалась.

– Ну… логично, но…

– Тогда под нашим домом тоже могут быть чьи-то кости.

– Э-эй, ты чего такое говоришь…

– Но ты же обычно об этом не думаешь. А бояться именно кладбища – странно.

– Ну да… но тогда, получается, и тебе бояться тоже нелогично!

– А всё равно многие боятся. И я в детстве боялся. Просто когда место считается «страшным» у огромного числа людей, начинаешь ждать, что там случится что-то плохое.

– …Логика у тебя какая-то странная, – пробормотала Саки.

Она поняла, что я специально «дотянул» рассуждение до нужного вывода. Но какая разница – я же просто пытался отвлечь её.

– Суть в том, что если страшно – значит страшно. Не надо через силу. Хотя бы при… при мне.

– …Угу. Спасибо…

Становилось душно и липко. Кондиционер вырубился. Когда погас телевизор и остановился кондиционер, я вдруг понял, каким тихим бывает дом. Только иногда порыв ветра усиливался, и тогда дрожали стекла.

Свет так и не включали. Мы знали: можно включить фонарик на телефоне – и будет хоть немного света, как от свечи. Но мы выбрали другое: сидеть в кромешной тьме на диване, прижавшись друг к другу, и просто ждать.

Так легко вспомнить ту ночь – где-то два месяца назад – когда мы уснули, обнимаясь, прямо на кровати. Было тепло, спокойно, и сон победил.

Саки уже не дрожала.

– Я, наверное, боюсь темноты из-за… того случая…

Она сказала «того случая» – и замолчала. Я не торопил. Просто ждал.

Через немного времени Саки всё-таки начала рассказывать – про своё прошлое.

– Думаю, это было зимой… в третьем или четвёртом классе.

Тогда они жили в маленькой квартире, и вся семья ещё спала в одной комнате. Отношения родителей уже медленно портились, но…

Однажды ночью она внезапно проснулась.

– Одеяло было холодное. Мамы рядом не было – как обычно. И папы тоже. Я была одна. Темнота… и я одна, как будто меня оставили.

Саки сказала это так, будто вместе со словами выдохнула тяжёлый вздох: «оставили…».

Она тогда была ребёнком и не понимала, почему осталась одна. Ей казалось, что её выбросили в тьму. Её накрыло паническим ужасом: что родители умерли, что её бросили, что в мире вдруг осталась только она одна.

– Наверное, на меня ещё сказка повлияла. Не помню, откуда она – вроде северная… Там солнце утащили за горизонт, и девочка осталась в ночи одна. Такой холод, что даже время замирает… и у неё замерзает сердце. Она теряет человеческое сердце и превращается в зимнего монстра.

Саки тогда решила, что и она тоже станет чудовищем – если останется в темноте. Что её бросят, и она больше никогда не увидит родителей…

– Тогда родители уже были… довольно чужими друг другу. Я это чувствовала. И мне казалось, что, может, это из-за меня. Что это я виновата.

– Ты… виновата?

– Потому что когда папа обвинял маму… я видела в его взгляде то же самое, когда он смотрел на меня. Будто… «ты тоже когда-нибудь станешь как она и будешь презирать меня». Хотя ни мама, ни я никогда так на него не смотрели.

Сейчас Саки думает, что тогда родители, вероятно, просто вышли наружу. Когда они ссорились ночью, в тесной квартире, чтобы не разбудить дочь, они уходили ругаться в папину машину.

Кто предложил выйти – мама или папа – она не знает. По характеру, скорее мама. Но раз папа согласился, значит… он тоже не хотел показывать дочери, как они ссорятся. Саки сказала: ей хочется верить, что так и было.

Но ребёнок лет десяти понять этого не мог. И она разрыдалась. Мама услышала плач и прибежала успокаивать, но Саки почти не спала – всю ночь вцеплялась в маму и плакала. И с той ночи, сказала она, она не может спать в полной темноте. Всегда оставляет хотя бы маленький ночник.

Такую историю Саки в итоге и рассказала мне – обстоятельно, не торопясь.

– Бояться темноты, когда я уже старшеклассница… это же стыдно, да?

– Ничего подобного. Но тогда гроза тебе страшна из-за возможного отключения света?

– И из-за этого тоже. Когда бывает отключение электричества, почти всегда гремит гром, правда? Наверное, поэтому. Ну и сам этот оглушительный звук тоже пугает. Такие природные явления ведь никак не зависят от человеческой воли…

– Каждый боится чего-то. Просто не все об этом говорят вслух.

Я, например, плохо переношу высоту – поэтому и самолёт на школьной поездке мне совсем не понравился.

– А по-моему, наоборот, уметь честно сказать «мне страшно» – это сильная сторона.

– Даже если я запаниковала и вцепилась в тебя?

– Я бы, наверное, наоборот упрямился и говорил, что мне не страшно. Даже если бы на самом деле было.

– Это тоже по-своему мило, – сказала она.

Мило – так мило…

– Ну, мне повезло: ни темнота, ни гроза меня не пугают. Так что в такие моменты можешь на меня опираться.

– Угу. Спасибо.

Я чуть шутливо ответил «пожалуйста», и Саки мягко улыбнулась, а потом снова уткнулась лицом мне в грудь и тихо прошептала:

– …Мне было приятно.

– А?

– Ты же сказал. Что никуда не уйдёшь. Что будешь рядом.

– А, ну… да.

Хотя это были мои слова, когда она повторила их, мне стало неловко.

– Мне от этого стало спокойнее.

– Рад, что помогло. Ну и, кажется, дождь уже стихает. Если он совсем закончится, восстановление электричества должно пойти быстрее.

С этими словами я разблокировал смартфон и привычным, почти автоматическим движением включил знакомый lo-fi-хип-хоп. Звук – слегка приглушённый, с тёплой хрипотцой, будто с виниловой пластинки – наполнил пространство. Не кристально чистый, как у современной музыки, а немного потёртый, ностальгический.

– Давай сделаем вид, что это не отключение света. Что это просто изысканный, стильный вечер: музыка и шум дождя. Разве не роскошь?

В темноте Саки тихо усмехнулась.

– Немного пафосно.

– Говорят, в дождь даже собаки становятся поэтами.

– Это чьи слова?

Вот тут я и понял, что не помню. Вроде где-то читал… Лень разбираться, поэтому я ответил наугад:

– Асамуры Юты.

Сказал серьёзным голосом – и Саки, не поднимая лица с моей груди, беззвучно рассмеялась. Я чувствовал, как у неё дрожат плечи.

Ну да, с такой реакцией меня бы точно завалили на экзамене по экспромтной поэзии. И именно в этот момент я вспомнил оригинал: «Когда влюбляешься, даже собака становится поэтом». Совсем не то. Стало ещё стыднее, поэтому я решил просто сделать вид, что так и было задумано.

Тепло наших тел передавалось друг другу. Мы молча слушали музыку и затихающий дождь. Время текло, и казалось, будто наши температуры смешались, будто мы стали чем-то единым.

Вдруг Саки подняла лицо. «Слушай…» – её губы только начали двигаться…

И в этот момент внезапно зажёгся потолочный свет. Кондиционер, словно откашлявшись один раз, заработал и начал перегонять нагревшийся воздух. За окном тоже зажглись огни домов – электричество восстановили.

Раздался звук входящего сообщения LINE. Не у меня – у Саки.

– «Дождь закончился, мы выезжаем». «Постараемся как можно быстрее». Пишет, что, может быть, вернутся ещё до утра.

– Это хорошо.

– Жаль. Наш изысканный, стильный вечер закончился.

– Значит, в другой раз.

– Угу. Тогда… спокойной ночи, брат Юта.

– Спокойной ночи, Саки.

Так и закончились два дня отсутствия родителей в доме Асамуры Юты и Аясэ Саки.