В суровых пределах северных земель, где зима царила вечной владычицей, Артур лежал распростёртый среди снегов, что укутывали его тело, подобно савану, сотканному из ледяных нитей самой природы. Вокруг него простиралась белая пустыня, бескрайняя и безмолвная, где ветры выли, словно скорбные голоса древних духов, оплакивающих забытые эпохи. Деревья, голые и скрюченные, стояли стражами вдоль невидимых троп, их ветви, облепленные инеем, скрипели под тяжестью мороза, подобно костям, что трещат в пламени. Снег, тяжкий и неумолимый, словно глыбы, что падают с горных вершин, давил на его окоченевшие члены, и каждый вздох был битвой с холодом, что сковывал грудь железными оковами. С усилием, достойным героев былых времён, он разомкнул глаза , но узрел лишь бесконечную белизну, что окружала его, как море льда, лишённое берегов. Его силы иссякли, подобно реке, что замерзает в глубине ночи, и он осознал, что подняться он не может. В его сердце , вспыхнули образы Кильги и Эрни,его детей , что ждали возвращения в тепле очага, и мысль о них пронзила его душу, как копьё. Но, понимая своё бессилие пред лицом судьбой, он смирился с концом. Последние слова, что сорвались с его уст, были тихи, подобны шёпоту ветра в безлунной мгле:

— Кильга, Эрни… простите меня …

И с сим прощанием снежная бездна обрушилась на него. Вихрь снега, острый, как тысячи клинков, хлестал его лицо. Наконец, он замер, распростёртый на снегу, и белая пустота сомкнулась над ним, как пасть неведомого зверя, поглотив его в свои недра.

Тем временем в скромном жилище, стены дрожали под натиском яростной метели, Эрни стоял у окна, глядя в белую мглу, что клубилась за стеклом. Очаг пылал в углу, отбрасывая тёплые отблески на грубые стены, но тепло его не могло прогнать тревогу, что грызла его юную душу. Он обернулся к сестре, что сидела у огня, и молвил, голос его дрожал от страха:

— Скажи Кильга, они вернутся ?

Кильга, чьи глаза были красные от слёз, что она силилась сдержать, протёрла их грубым рукавом шерстяной рубахи , голос её был тяжёл, как камень:

— В такую бурю мало кто возвращался живым из леса…

Эрни умолк, не находя слов утешения, и в сердце его росли страх и пустота, подобно теням, что удлиняются в час заката над заснеженной равниной. Ветер снаружи ревел, бросая в стены пригоршни снега, что стучали, как кости, брошенные в игре судьбы. Тишина повисла между ними, тяжёлая и холодная, и спустя недолгое время он тихо промолвил:

— Кильга… пойдём спать.

Она не ответила, лишь поднялась, и удалилась в иную комнату, где тьма сгущалась в углах, оставив брата наедине с его мыслями. За стенами лес стонал под гнётом бури, и деревья гнулись, словно в скорбном поклоне пред мощью зимы, а вой ветра сливался с их скрипом в печальную песнь.

Когда же утро явило свой тусклый свет, что пробивался сквозь пелену облаков, подобно бледному лучу сквозь щель в каменной скале, громкий стук в дверь разорвал тишину дома и пробудил детей от тяжёлого сна, полного тревожных видений. Эрни и Кильга вскочили, сердца их полнились надеждой, что то родители их вернулись из ледяного плена. Бросившись к порогу, они распахнули дверь с трепетом, и холодный ветер ворвался внутрь, неся с собой запах мороза и хвои. Но вместо Артура и Нори пред ними предстал Хольгар, чья борода была бела от инея. В руках он сжимал посох, вырезанный из дуба, потемневшего от времени, и стоял недвижимо, подобно скале среди бури. Эрни шагнул вперёд и вопросил, голос его дрожал, как лист на ветру:

— Дядя Хольгар, где наш отец и мать?

Тот, избегая их взоров, опустил главу, и ответствовал тихо, но с суровостью гранита:

— Я пришёл по сему делу. Ныне утром, когда я бродил по лесу в поисках добычи, псы мои, вдруг начали рыть снег в одном месте. Там, под сугробом, мы нашли тело вашего отца. Он окоченел от холода, что сковал его кости. Погребение будет чрез два дня…

Слова Хольгара слышались с болью, что отражалась в его морщинистом лице, ведая, сколь тяжкое бремя он возлагает на юные плечи. Он помедлил, глядя на детей, чьи лица побледнели, как снег за порогом, затем кивнул в прощании и удалился, ступая тяжело, словно нёс на плечах всю скорбь мира. Дети остались у порога, недвижимые, как статуи, высеченные изо льда, и глаза их стали пусты и стеклянны, будто всё, что произошло, было сном, а не явью. Ветер ворвался в дом, задувая слабый огонь в очаге, и холод сковал их сердца, как мороз сковывает реки. Так, за одну ночь, они лишились тех, кто был им дороже всего на свете.

Два дня пролетели незаметно, подобно теням облаков, что скользят над бескрайнему заснеженному серпантину, и настал час погребения. Кильга и Эрни стояли возле ямы, она была неглубокой, но суровой, вырытой в мёрзлой земле, куда опускали тело их отца. Небо, затянутое серыми тучами, что висели низко, словно пелена скорби, казалось, разделяло их горе, ибо ни единый луч света не проникал сквозь завесу. Вокруг ямы собралось лишь восемь душ — соседи, чьи лица были высечены ветром и холодом, да дальние родственики, чьи голоса были глухи, как эхо в пустоте. Для детей всё вокруг было как во сне: слова священника, что звучали подобно ветру, гуляющему меж камней, и лица людей, что казались далёкими тенями, растворялись в их смятении. Когда же обряд завершился, и взрослые начали расходиться, ступая по хрустящему снегу, что ломался под их ногами, Кильга и Эрни остались у могилы, недвижимые, взирая на холмик земли, что скрыл их отца. Слёзы Кильги текли беззвучно, подобно ручьям, что замерзают на склонах, и очи её были полны страха и боли, глубокой, как бездна. Эрни же крепко сжимал её руку, стараясь быть опорой, хоть сердце его разрывалось, как ткань под ударом клинка. Ветер кружил вокруг, унося их дыхание в белую мглу, и тишина, что воцарилась, была тяжела, как камень.

Лишь когда сумерки опустились на землю, подобно тёмному плащу, сотканному из теней, они двинулись прочь, ступая медленно, словно нехотя покидая место упокоения. Деревья вдоль тропы стояли, подобно стражам, чьи ветви ломались под тяжестью льда, и их треск сливался с воем ветра, что уносил последние отблески света, тонущие в белой мгле. Когда же они достигли порога, то узрели, что окна их дома потемнели, а двери были закрыты, как врата в иной мир. Войдя внутрь, они ощутили холод, что царил в стенах, острый, как лезвие, и тишину, что была глуше всякого безмолвия, нарушаемую лишь далёким воем бури. Очаг угас, и на столе не осталось ни крошки еды, лишь пустота смотрела на них из углов. Кильга, не ведая, на что надеяться, тихо вопросила:

— Что нам делать?

Эрни, чей голос дрожал, подобно струне, что вот-вот оборвётся, ответствовал:

— Не знаю… Нам остаётся лишь ждать. Они вернутся, верно?

Ночь окутала их мраком, и метель вновь завыла за стенами, бросая в окна пригоршни снега, что стучали, как пальцы призраков. Кильга лежала без сна, взирая в потолок, где тени плясали в отблесках угасающего света, а ветер кружил вокруг дома, подобно стае волков, что рыщут в ночи. Эрни же, чьи думы вихрились, как снежинки в буре, также не мог найти покоя, и сердце его сжималось от страха .

Наутро, едва серый свет, холодный и тусклый, проник сквозь щели в ставнях, дети собрались в путь к кладбищу. Холод в воздухе жалил их лица, словно рой ледяных ос, и заставлял дрожать, но сердца их горели решимостью, что была сильнее мороза. Когда они достигли могилы отца, то застыли, поражённые ужасом: вместо аккуратного холма земли, что был возведён два дня назад, пред ними зияла раскопанная яма, а тело Артура исчезло бесследно. Снег вокруг был разбросан, словно чья-то небрежная рука разметала его в ярости, и следы, глубокие и хаотичные, вели в чащу, где тьма сгущалась под кронами. Кильга шагнула вперёд, и голос её сорвался, подобно ветке под тяжестью льда:

— Эрни, где ?

Эрни, качая головой, молвил, и очи его наполнились недоумением и тревогой, что острыми когтями впились в его душу:

— Не знаю… Это невозможно…

Он приблизился к яме.

— Быть может, кто-то унёс его? — промолвил он, голос его дрожал от отчаяния.

Кильга же разрыдалась, и слёзы её падали на снег, застывая в крошечные льдинки, подобно каплям дождя в пустыне.

— За что нам это? Чем мы прогневали судьбу? Мы ничего дурного не сделали…

Эрни ощутил, как тревога, подобная снежной лавине, накатывает на него с неудержимой силой, и не знал, как утешить сестру, чья скорбь была велика, как горы на севере. Он молчал, глядя в чащу, где следы терялись во мраке, и наконец изрёк, чувствуя, как безысходность сжимает его сердце:

— Нам надо вернуться… Надо рассказать взрослым о пропаже.

Так закончился один кусочек жизни ребят, полная скорби и тайны, и дети, оставленные в одиночестве, стояли пред лицом неведомого. Ветер стих, но холод сгущался, и лес вокруг них казался живым, дышащим существом, что хранило свои секреты в глубинах. Следы, что вели в чащу, манили Эрни, и в сердце его зародилось смутное предчувствие. Кильга же, смотрела на брата с немым взглядом, и в её глазах отражалась надежда, что он найдёт ответы. Но их путь лежал обратно, к дому, где ждала их пустота, и к взрослым, что, быть может, знали больше, чем говорили. Ибо зима, что правила сим миром, была не только стихией, но и стражем тайн, что дремали под её покровом, и детям предстояло ступить на тропу, что вела к разгадкам, столь же мрачным, сколь и величественным.