— Ты готов?

Голос Таками был спокоен, как поверхность горного озера в безветренный день. Но за этой тишиной Тадаши, уже много лет знавший учителя, чувствовал скрытую сталь. Это был не вопрос о шахматах. Это была проверка перед боем, о котором юноша ещё не подозревал.

— Да! — звонко отозвался Тадаши, его пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Волнение било в висках горячим пульсом.

— Тогда приступим… — палец Таками, иссушенный годами и тысячами битв, коснулся деревянной фигурки. — Пешка B3.

Фигурка щёлкнула о клетчатое поле, звук был неожиданно громким в тишине комнаты.

— Хороший ход! — Тадаши почти подпрыгнул на стуле. Его глаза загорелись азартом. — А если так? Слон F3! — Он водрузил своего слона на новую позицию с такой решимостью, будто от этого хода зависела судьба мира.

— Опять ты за своё, Таками-сенсей! — воскликнул Тадаши, разочарованно хлопая ладонью по столу. Шахматные фигуры вздрогнули.

Старик мягко, почти неслышно, вздохнул. В его мудрых, цвета старого серебра глазах отразилась не усталость, а тень былых сражений — бесконечных полей, залитых кровью, и тактик, цена которым была жизнь.

— Ты должен анализировать каждый ход, Тадаши, даже если он кажется тебе повторяющимся, — произнёс он, и голос его звучал как далёкий раскат грома. — На поле боя враг будет использовать одни и те же приёмы, лишь слегка их видоизменяя. Основа, каркас атаки, останется прежней. Твоя задача — видеть всё поле целиком. Не фигуру, не ряд, а всю доску. Предвидеть движение каждой пешки, каждого коня. Пока ты не научишься этому… — он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь, — ты будешь вечно проигрывать. И в шахматах, и в жизни.

— Ладно… — смирился парень, покусывая губу. — Давайте просто продолжим.

Спустя десять минут напряжённой битвы умов, где каждый ход был подобен фехтовальному выпаду, игра достигла кульминации. Тадаши, совершив неожиданный, почти отчаянный манёвр королевой, поставил мат. Его ферзь, как богиня войны, встала на поле, перекрыв все пути отступления чёрному королю.

— ДА! ПОБЕДА! — он вскочил, поднимая руки в триумфальном жесте. Радость была чистой, пьянящей, как первый глоток родниковой воды.

— Поздравляю, — Таками ехидно улыбнулся, и сеть морщин вокруг его глаз стала глубже. — Счёт теперь 23:1. По-прежнему в мою пользу.

— Но я как минимум один раз сумел выиграть у вас! — парировал юноша, сияя от гордости. Он победил непобедимого! Хоть и раз из двадцати четырёх.

— Это похвально, — учитель медленно поднял указательный палец, и его улыбка растаяла. — Однако ты вновь допустил множество ошибок в миттельшпиле. Ты трижды подставил под удар ладью и коня, снизив свои шансы на победу вдвое. И ты неправильно расположил слона, не дав королеве завершить атаку на три хода раньше. Это дало мне возможность перегруппироваться. Тебе предстоит ещё очень много тренироваться…

— Но я же победил! — не унимался Тадаши, его радость начинала разбавляться обидой.

Таками поднял на него взгляд. И в этом взгляде не было ни снисхождения, ни гордости. Только холодная, беспощадная правда.

— На войне, Тадаши, двадцать три твоих поражения обернутся не проигранными партиями. Они обернутся гибелью тех, кто тебе дорог. Твоих братьев, твоих друзей. И в конечном итоге — твоей собственной смертью. Победа, оплаченная двумя десятками поражений, — это не победа. Это статистика. И статистика всегда против тебя.

— Простите… — тут же сник парень, его взгляд упал на разрозненные фигуры на доске. Эйфория рассеялась, оставив после себя горьковатый осадок.

Таками поднялся. Его движения были плавными, выверенными, лишёнными суеты. Он направился к скромному столику в углу, где стоял простой глиняный графин. Налил воды в потертую кружку, сделал несколько неторопливых глотков. И вдруг замер. Не всем телом — лишь его спина, прямая как меч, слегка напряглась. По позвоночнику, невидимо для глаза, пробежала лёгкая, едва заметная дрожь. Это был не страх. Это было предчувствие. Опытный воин, чьё тело помнило больше битв, чем Тадаши видел снов, почуял опасность раньше, чем она проявила себя в звуках или образах. Он замер у окна, не глядя в него, а *вслушиваясь*. В звуки вечернего города. В тишину, которая была… слишком тихой. Исчез лай соседской собаки. Смолк далёкий гул машин. Остался лишь шелест листьев под внезапно налетевшим холодным ветром.

— Таками-сенсей, с вами всё в порядке? — обеспокоенно спросил Тадаши, уловив перемену в атмосфере.

— Они уже здесь… — прошептал старик, и его шёпот был похож на шипение раскалённого металла, опущенного в воду.

— Кто? — юноша вскочил, инстинктивно сжимая кулаки. Страх, острый и холодный, впился ему под рёбра.

В следующее мгновение мир перестал существовать.

Сначала — ослепительная вспышка за окном, белая и беззвучная. Потом — грохот. Но не звук, а сама материя, кричащая от боли. Что-то массивное, тёмное и неумолимое, движимое чудовищной силой, врезалось в стену их дома. Взрывная волна не пришла — она *родилась* прямо в гостиной. Воздух превратился в твёрдую, сокрушительную стену. Окно вырвало с рамой, и оно улетело внутрь комнаты, рассыпаясь на миллионы алмазных осколков. Стол с шахматами просто испарился, превратившись в облако щепы и пыли. Тадаши отбросило, как осенний листок. Он не чувствовал боли — лишь оглушительный звон в ушах и невесомость.

— ТАДАШИ!

Голос Таками прорвался сквозь какофонию разрушения. Не крик, а клич. Старик, движимый чистейшим, животным рефлексом защиты, рванулся вперёд сквозь рвущиеся обои и падающие балки. Он не видел, а *чувствовал* траекторию полёта ученика. Тадаши, оглушённый, вылетел через огромную дыру в стене, за пределы дома, в пустоту над улицей. Таками прыгнул вслед. В воздухе его тело пронзила вспышка голубоватой, трепещущей энергии — неяркой, но плотной, как сама плоть грома. Он успел схватить Тадаши, обхватив его, как щит, и в тот же миг, развернувшись в полёте с невозможной ловкостью, нанес мощный, точный удар ногой по огромному обломку балки, летящему им прямо в лицо. Дерево с сухим, костлявым треском разлетелось на части, которые, просвистев мимо, разнесли ограду соседнего дома в щепки.

Они приземлились в небольшом дворике соседей, где посреди аккуратно подстриженного газона стоял скромный каменный фонтан в виде дельфина. Вода из его пасти теперь лилась не в чашу, а на треснувшую, вздыбленную плитку, смешиваясь с пылью и копотью.

— Ты в порядке? — Таками помог юноше встать, его глаза, острые как бритва, бегло сканировали его состояние, выискивая переломы, кровотечения.

— Да… жив, — Тадаши потер ушибленную спину, смотря на учителя с немой благодарностью и нарастающим ужасом. Ему казалось, что все кости переломаны, но тело повиновалось. — Спину отбил, но… жить буду, наверное.

— Отлично, — Таками кивнул, и в его голосе не было ни капли облегчения. — Потому что сейчас, мой мальчик, нам предстоит бой. Самый настоящий. Забудь всё, чему учился. Сейчас выживает не умный, а быстрый.

— Ну, привет, Хиаши! — раздался насмешливый, громкий голос сверху.

На нависающем карнизе полуразрушенного дома стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, залитый алым светом заходящего солнца. На нём был белоснежный, парадный мундир капитана королевской гвардии с золотыми эполетами. Его поза была расслабленной, почти небрежной, руки в карманах брюк.

— Думал, после такого выстрела из тебя сразу кишки наружу вывернет! А ты, как я погляжу, очень даже живучий! Не зря клан Хиаши считался таким крепким орешком.

— Кто это? — Тадаши инстинктивно отступил за широкую спину сенсея, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

— Один из капитанов королевской гвардии, — голос Таками был холоден и ровен, как лезвие катаны. — Пятый отряд. Такуя Ватанабэ.

— Э? Капитан? Здесь? — ужас Тадаши достиг новой глубины.

— Да. Он самый. И похоже, он пришёл не с визитом вежливости.

Такуя спрыгнул вниз. Падение трёх метров он смягчил, присев на одно колено, и когда поднялся, его правая рука от кисти до плеча покрылась мерцающим, жидким металлическим налётом. Металл стекал, формируясь, застывая, пока не принял форму длинного, идеально отполированного, слепящего клинка, сросшегося с его плотью.

В ответ Таками медленно выдохнул. Воздух вокруг его сжатого кулака затрепетал, заискрился. По его руке, от плеча к костяшкам пальцев, пробежали змейки чистейшей энергии, затрещавшие короткими, яркими голубыми молниями. Запах озона — резкий, чистый, опасный — смешался с пылью, дымом и запахом испаряющейся воды из фонтана.

— Слышь, дедуля, — Такуя почесал затылок обухом своего клинка с таким видом, будто разговаривал с назойливым попрошайкой, — я бы на твоём месте просто убрался отсюда. Ты мне не интересен. Совсем. Пыль прошлого. Мне нужен только пацан. Сдай его, и я, может быть, разрешу тебе уползти в свою нору доживать век.

— Ты получишь его, — сказал Таками, не меняя тона, — только пройдя через мой труп. Если не сможешь… то это будет твой последний бой. И твой последний день в звании капитана.

— Ха-ха-ха! Насмешил, старина! — Такуя рассмеялся, но в его смехе не было веселья. Это был смех хищника, уверенного в своей силе. — Ты хоть знаешь, с кем говоришь? Я — сила! Я — непробиваемая стена! Я —…

— Хватит болтать! — перебил его Таками, и его голос впервые прогремел, заставив задрожать стёкла в уцелевших окнах.

— Поддерживаю! — крикнул Такуя, и его лицо исказилось в боевой гримасе.

Он исчез. Не побежал — исчез, оставив после себя лишь лёгкое облачко пыли, поднятое с плиток. Он материализовался прямо перед Таками, и его клинок, свистя, как рассекаемый воздух, рассекал пространство, целясь прямо в горло старика.

Но лезвие встретило лишь пустоту.

Таками, движимый скоростью самой мысли, уклонился. Не отпрыгнул, а *сдвинулся* вбок, и клинок прошёл в сантиметре от его кожи, разрезав лишь воздух.

Контратака последовала мгновенно. Кулак Таками, сжатый в комок сконцентрированной, кипящей энергии, в которую было вложено несколько тысяч вольт чистой силы, со всего размаха врезался в висок капитана.

Раздался не удар, а хлопок. Оглушительный, сухой хлопок, похожий на удар настоящей небесной молнии в стальной шпиль. Звуковая волна, видимая невооружённым глазом, расходилась кругами, заставляя задрожать стены уцелевших домов и выбивая последние стёкла. Тадаши прикрыл уши с криком.

Но Такуя лишь дёрнул головой, будто отмахнулся от мухи. Кожа в месте удара тоже была покрыта тем же блестящим металлом, на котором не осталось ни царапины, ни вмятины.

— И это всё, на что ты способен, дед? — он усмехнулся, и его глаза сузились. — Жалко.

— Тц! — Таками отпрыгнул назад, как раз в тот момент, когда клинок капитана, выйдя из обратного замаха, бритвенно чисто прошел снизу, разрезав его простую белую робу на груди от пояса до ворота. Под тканью мелькнула старая, изборождённая шрамами кожа.

Не давая опомниться, старик выпустил в упор, почти впритык, несколько сгустков шаровой молнии. Они, гудя и потрескивая, впились в грудь Такуи, отбросив его на несколько метров назад. Белоснежный мундир задымился, ткань обуглилась и порвалась в клочья, обнажив металлический торс. С гневным, звериным рыком капитан сорвал с себя остатки одежды, швырнув их в сторону. Всё его тело, с головы до пят, было покрыто тем же жидким, отливающим стальным блеском металлом. Он стоял, как статуя, вылитая из ртути, в лучах кроваво-красного заката.

— Значит, простые атаки не пройдут… — констатировал Таками, его голос был спокоен, но в глазах загорелся новый, более холодный огонь анализа.

— Всё верно, дедуля! — прохрипел Такуя, и его голос теперь звучал металлически, с лёгким эхом. — Я — непробиваем! Ты можешь бить меня хоть до утра!

— Тогда попробуем кое-что посерьёзнее.

Таками сложил ладони вместе перед грудью, как в молитве. Пространство между ними заполнилось сферой чистой, неистовой энергии. Она не светилась — она *горела* голубым ядрёным пламенем, гудела низко, как трансформаторная будка под напряжением, и трещала, разбрасывая искры, которые прожигали дыры в плитке. Он медленно развёл руки в стороны, и сфера растянулась, превратившись в pulsating шар молний. И затем, выбросив вперёд сомкнутые ладони, он выпустил его.

Это был не луч. Это был сокрушительный **поток**. Широкая, ревущая река из молний, которая вырвалась из его рук и ударила в Такую. Удар был таким мощным, что снёс не только остатки стены позади капитана, но и вмял самого Такую в стену соседнего кирпичного здания с оглушительным грохотом обрушающейся кладки. Пыль взметнулась столбом.

— Уходим, Тадаши! — скомандовал Таками, уже хватая ученика за руку.

— Понял!

Их отступление прервал новый, ещё более оглушительный взрыв. Тот самый дом, куда влетел Такуя, не просто рухнул — он *взорвался* изнутри, выбросив в небо фонтан огня, кирпичей и искрящегося металла. Пламя лижущим языком перекинулось на соседние постройки, окрасив вечер в адский багрянец.

И тут же, словно из самого пламени, послышался резкий, сухой, отрывистый хлопок. Не грохот, а именно хлопок, как от разрывающейся бумаги. Снаряд, невидимый глазу, пролетел в сантиметрах от головы Таками, оставив после себя лишь запах раскалённого металла и озона. Ещё выстрел. И ещё.

Старик действовал на грани рефлексов. Он успел развернуться, толкнув Тадаши в укрытие за фонтаном, и открытой ладонью, обёрнутой в трепещущие молнии, отбил летящий в него металлический шар размером с кулак. От удара по его ладони пошли трещины голубой энергии, а сам он отступил на шаг, почувствовав онемение в руке.

— Это что, пушка?! — в ужасе прошептал Тадаши, выглядывая из-за камня.

— Нет, — невозмутимо, сквозь стиснутые зубы, ответил Таками. — Обычная снайперская винтовка. Просто… очень мощная.

Напротив, на колокольне полуразрушенной, но всё ещё стоящей церкви, сидел в идеальной снайперской позе человек. Лейтенант пятого отряда, Ренджи. В его руках лежала огромная, причудливая винтовка с массивным стволом и сложными механизмами охлаждения вокруг него. Она весила несколько десятков килограммов, но он держал её, как игрушку. Его пышные, тёмные, почти синие волосы развевались на ветру, а тёмные очки с зеркальными стёклами скрывали выражение глаз. На его губах играла сосредоточенная, холодная улыбка.

— Чёрт! — мысленно выругался снайпер, видя, как его цель уворачивается с нечеловеческой скоростью. Он перезарядил винтовку одним плавным движением, и ствол снова начал набирать тусклое, красное свечение.

В ответ в его сторону, словно ведомые собственным разумом, полетели две оставленные Таками как ловушка сферы шаровой молнии. Они двигались по дуге, обходя препятствия. Одна пролетела мимо, врезавшись в крест на шпиле и расплавив его. Вторая угодила прямо в каменный парапет колокольни, у ног Ренджи.

Камень взорвался, осыпав снайпера градом острых осколков и оставив на его безупречной форме несколько дымящихся, почерневших ожогов. Он ахнул от неожиданности и боли.

— ААААРГХ! — новый рёв, на этот раз полный чистой, неконтролируемой ярости, разорвал воздух.

Из груды обломков и пламени, как демон, вылетел Такуя. Его металлическая кожа была покрыта сажей и потёками расплавленного кирпича, но глаза горели бешеным, нечеловеческим светом. Он нёсся на Таками, не бегом, а серией стремительных, почти телепортирующих рывков, размахивая своим клинком. Но теперь он не просто рубил. С каждым взмахом из лезвия вырывались сокрушительные волны сжатой металлической энергии в виде гигантских полумесяцев. Лезвия с воем проносились мимо, вминая в землю плитку, разрезая пополам фонтан и разрушая всё, что стояло на пути.

Таками, не выпуская из виду Тадаши, прыгал, уворачивался, парировал удары короткими, яркими вспышками энергии, которые взрывали летящие клинки в воздухе. Он был подобен танцующей молнии — неуловимый, быстрый, смертоносный. Но один из энергетических клинков, самый большой, всё же достиг цели, заставив его отбросить ученика в сторону и сконцентрироваться на защите.

— Хватит бегать, старик! — проревел Такуя. — Металлическая стена!

Он с силой, от которой треснула плитка, вонзил свой клинок в землю.

— А? — Тадаши не успел понять.

Из-под плиток двора, с грохотом, сравнимом только с землетрясением, взметнулись две гигантские, отполированные до зеркального блеска стальные стены. Каждая толщиной в метр и высотой в пять. Они с оглушительным скрежетом понеслись друг к другу, словная челюсти гигантского капкана, чтобы раздавить учителя и ученика между собой. Скорость была ужасающей.

Таками успел в последний миг подставить обе руки, уперевшись ладонями в надвигающиеся стальные поверхности. Раздался металлический скрежет, от которого заложило уши. Мышцы на его руках вздулись, как канаты, жилы на шее и висках налились кровью. Стены, издавая нечеловеческий визг трения, продолжали сходиться, сдавливая пространство. Тадаши видел, как лицо учителя исказилось от неимоверного напряжения.

— Невозможно! — проревел Такуя, его металлическая челюсть отвисла. — Ты… ты что, сильнее моей стали?!

— НЕ… ДОСТАТОЧНО… СИЛЕН! — сквозь стиснутые зубы выдавил Таками. И затем, собрав в глубине души всю свою волю, всю свою ярость, всю свою мощь, он выкрикнул: — ОДИН… МИЛЛИОН… ВОЛЬТ!

Тело Таками вспыхнуло. Не просто светом — ослепительным, всепоглощающим голубым сиянием, которое на мгновение затмило даже зарево пожара. Энергетический разряд, не луч, а целый сферический взрыв чистой силы, похожий на удар настоящего небесного разряда, родился в эпицентре между стенами и *разорвал* их изнутри.

Стальные монолиты не раскололись — они взорвались. Тысячи раскалённых, острых как бритва осколков, как шрапнель, со свистом впились в стены окружающих домов, деревья, землю. Такуя, стоявший ближе всех, был отброшен этим взрывом, как щепка.

Он поднялся, отряхиваясь, его металлическая кожа была иссечена мелкими царапинами. Он стоял с открытым от абсолютного, первобытного изумления ртом, не в силах поверить в происходящее.

— Кто ты, чёрт возьми, такой?! — его голос сорвался на визгливую ноту.

Ответ пришёл не словами.

— Я — Бог Грома, — прогремел голос уже за его спиной.

Таками телепортировался. Теперь он стоял позади ошеломлённого капитана. Но это был уже не старик в белой робе. Его внешность преобразилась. Вместо простой одежды на нём было сияющее, словно сотканное из живых молний и грозовых туч, одеяние цвета электрической синевы и фиолетовых теней. Вокруг поля его широкой шляпы мерцали и переливались, как крошечные звёзды, десять маленьких огоньков чистого света. Все его тело, от кончиков пальцев до макушки, пронизывали бесчисленные, беспокойные разряды энергии, а глаза… глаза светились чистым, неистовым, древним могуществом. От него исходила аура абсолютной власти над стихией.

— Истинная форма… — произнёс он, и его голос был многоголосым, как эхо в горах. — **Божественная Молния!**

Он merely прикоснулся раскрытой ладонью к спине Такуи. Прикоснулся легко, почти нежно.

Эффект был сокрушительным и молчаливым. Капитан не улетел. Его *выстрелило*. Тело Такуи, окутанное плотным энергетическим коконом, превратилось в снаряд. Он прошил насквозь несколько ещё уцелевших стен домов, оставляя после себя идеально круглые, обугленные отверстия, и исчез вдали, в клубах пыли и дыма, оставив за собой только огненный след в небе и долгий, затихающий грохот разрушений.

Когда дым начал рассеиваться, Тадаши, дрожа, выбрался из-за обломков фонтана. Он увидел своего учителя. Тот стоял, всё ещё испуская лёгкое, затухающее свечение, его дыхание было ровным, но глубоким. В глазах, вернувшихся к своему обычному серебристому цвету, читалась не физическая, а глубинная усталость — усталость от released, от выпущенной на волю древней, запретной мощи.

— Что… что это было? — прошептал Тадаши, его голос дрожал. Он смотрел не на учителя, а на того, кем учитель только что был.

— Нет времени объяснять, — сказал Таками, и его голос снова был обычным, хоть и хриплым. — Уходим. Сейчас. Пока не пришли другие. И пока этот не оправился.

— Погодите… — Тадаши обернулся, и его взгляд упал туда, где ещё несколько минут назад был его дом. — А наш… дом?

На месте уютного, пусть и старого дома, где он вырос, где они играли в шахматы, где хранились немногие, но дорогие сердцу вещи братьев, зияла лишь груда дымящихся развалин. Ничего не осталось. Ни стен, ни крыши, ни воспоминаний в физическом воплощении.

— У тебя будет новый дом, — сказал Таками, подходя и кладя тяжёлую руку на его плечо. — В сотни раз лучше этого. А теперь… пошли. Наша дорога только начинается.

Парень, выходя из разрушенного, похожего на поле боя дворика, в последний раз обернулся. Он смотрел на руины, в которых осталось его детство, его безопасность, его прежняя, пусть и скрытная, но всё-таки жизнь. Слёзы, которые он так старательно сдерживал всё это время, покатились по его щекам, горячие и солёные, оставляя чистые полосы на запылённом, испачканном сажей лице. Он ничего не сказал. Просто сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он понимал. Всё кончилось. Безвозвратно. Начиналось что-то новое. И это «новое» пахло дымом, кровью и озоном, и дорога его вела в неизвестность, от которой стыла кровь в жилах.