— Что будем делать, Иока? — спросил Террар, облизывая свой жирный палец с театральным, отвратительным чмоканьем. Его маленькие глазки блестели от предвкушения жестокой забавы.

— Конечно, мы их арестуем, — безжизненным, ровным тоном ответил Иока, вынимая из-за спины два изогнутых сай. Сталь блеснула тусклым светом. — И подадим капитанам на тарелке. Аккуратно упакованными. Или… в разобранном виде. Как им будет угодно.

Его слова повисли в леденящем воздухе. Это была не угроза. Это была констатация рабочего процесса.

В этот момент Грин тихо выдохнул. Что-то в его осанке изменилось. Вся обычная сдержанность, весь аналитический холод сменились чем-то другим — спокойной, почти обречённой решимостью. Он аккуратно, чтобы не уронить, передал безвольную руку Кэзухиро на плечо Педро.

— Что ты делаешь, Грин?! — выкрикнул Педро, не понимая, но уже чувствуя ледяную тяжесть в груди.

— То, что должен, — тихо ответил Грин, не оборачиваясь. Он сделал шаг вперёд, отсекая собой пространство между своими друзьями и двумя охотниками. Его тень, удлинённая аварийными огнями, легла на пол, будто живой барьер. — Берите Кэзухиро и уводите его отсюда. Найдите Хару. А я… займусь этими двумя.

Иока на мгновение замер, его голова склонилась ещё чуть больше набок, как у хищной птицы, изучающей необычное поведение добычи.

— А сил-то хватит? — его голос прозвучал почти любопытно, без насмешки. Это был искренний вопрос тактика.

Грин медленно повернул к нему голову. В его глазах, обычно скрытых за маской расчёта, теперь горел холодный, ровный огонь. Не ярость. Не отчаяние. Это была уверенность. Та самая, что бывает у человека, осознавшего цену и принявшего её.

— Уж поверь мне, парень, — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучала странная, почти отеческая усталость. — Мне хватит. И на вас. И на ваших капитанов. И на весь этот проклятый дворец, если придётся.

- Ну так давай же... - ответил Иока.

Грин, не дожидаясь ответа, ударил раскрытыми ладонями по каменному полу. Удар был не физическим, а зовом — резким, властным импульсом Ки, обращённым не к земле, а к тому, что лежало под ней. К древним балкам перекрытий, к фундаменту из многовекового дуба, к спящей силе, вросшей в саму плоть здания.

Ответ пришёл из глубин. Пол перед ним не раскололся — он взорвался жизнью. Из трещин между плитами, из самых недр дворца вырвались не щупальца и не жилы, а корни. Настоящие, мощные, цвета тёмного дуба. Они не были тонкими и гибкими — они были толщиной в руку, узловатыми, покрытыми старой, потрескавшейся корой. Они двигались не с змеиной скоростью, а с неторопливой, неотвратимой силой векового дерева, нарастая, как прилив, чтобы сокрушить всё на своём пути.

— Минами, Педро, — голос Грина прозвучал как приказ, но без давления. Как просьба. — Бегите. Сейчас.

Иока, как тень, сорвался с места. Его тело изогнулось, и он отпрыгнул назад, почти касаясь спиной стены, чтобы избежать захвата. Но Террар, уверенный в своей неуязвимости, лишь фыркнул и попытался наступить на ближайший корень. Это была роковая ошибка.

Корни не стали его обвинять. Они обступили его. Как стволы молодых деревьев, взращённых за секунду, они взметнулись вокруг его ног, сомкнулись в непроходимую стену, а затем с грозным скрипом стали сжиматься. Другие корни опутали его руки, не давая поднять оружие, прижимая могучие конечности к туловищу. Террар зарычал, напрягся, пытаясь разорвать дубовый капкан, но кора лишь потрескалась, обнажив влажную, живую древесину под ней. Он был скован, как в тисках исполинского дерева.

Иока, приземлившись в пяти метрах, не стал бросаться на выручку. Его холодный, расчётливый взгляд оценил ситуацию. Грин был манипулятором стихии дерева, и он обратил против них сам фундамент дворца. Прямая атака сейчас — безумие.

— Прочная древесина, — произнёс Иока, его голос был ровным, но пальцы сжимали сай чуть крепче. — Старый дуб, если не ошибаюсь. Но у любого дерева есть слабое место.

Пока он говорил, его свободная рука скользнула за пояс. Он не собирался рубить корни. Грин понял — Иока ищет источник огня или кислоты, что-то, что может обратить силу дерева против.

Пока Иока говорил, его свободная рука скользнула за пояс. Он не собирался рубить корни. Грин понял — Иока ищет источник огня или кислоты, что-то, что может обратить силу дерева против него самого. В глазах охотника мелькнул холодный, расчётливый огонёк. Он уже представлял, как пламя пожирает дубовые тиски, освобождая Террара.

— Не сегодня, парень, — бросил Грин, и в его голосе не было напряжения, лишь плоская, окончательная уверенность.

Он не стал делать сложных жестов. Его воля, острая и отточенная, рванулась к стене прямо за Иокой. Не к полу под ним, не к потолку над ним — к самой каменной кладке.

И стена вздыбилась.

Из грубо отёсанного камня, из вековой штукатурки, из сырости и плесени в мгновение ока вырвались не ветви, а целые стволы. Два исполинских отростка векового дуба, рождённые не из земли, а из самой памяти камня, из соков, что столетиями просачивались в кладку. Они выросли со скоростью пушечного выстрела, не оставляя времени на уворот.

Иока, почуяв смертельную опасность за спиной, начал было разворот, но было уже поздно. Стволы, каждый толщиной в его торс, с оглушительным, костоломным грохотом врезались в него с двух сторон, припечатав его тело к противоположной стене. Раздался сдавленный хрип, треск доспеха и хруст камня. Пыль взметнулась облаком. Иока повис в каменно-деревянных тисках, его сай выпали из ослабевших пальцев и звякнули о пол.

В ту же секунду раздалось глухое, звериное рычание. Террар. Он не просто выбрался — он разорвал корни. Не силой мускулов, а чудовищным, внезапным напряжением всего тела, от которого лопнула кора и полетели щепки. Теперь он стоял, его броня была исцарапана и покрыта липким древесным соком, а маленькие глазки налились слепой, немой яростью. Он не стал бежать на Грина.

Вместо этого он свернулся. Его огромное тело, вопреки законам анатомии, сжалось в тугой, бронированный шар. Он присел, и раздался низкий, нарастающий гул — звук трения стали о камень. Шар начал вращаться на месте, сначала медленно, потом всё быстрее, сбирая чудовищный импульс. Каменная пыль, обломки, щепки — всё поднималось в воздух, затягиваемое в этот смертоносный вихрь. Это была не атака. Это была заряжающаяся катапульта. Он готовился к одному, сокрушительному тарану, который превратит в пыль и Грина, и всю баррикаду за его спиной.

Грин, уже повернувшийся к выходу, почувствовал нарастающую вибрацию в полу. Он обернулся и увидел это. Его лицо, на мгновение расслабившееся, снова стало каменным. Он выиграл секунды, но не бой. Теперь ему предстояло пережить удар разъярённого бульдозера в человеческом облике, а не ловкого убийцы. Его глаза метнулись к сводам потолка, к балкам, ища ответ. Дерево против стали. Медленная, неотвратимая сила против грубой, неудержимой кинетики. Следующие несколько секунд решали всё.

— А ситуация, похоже, патовая! — прокричал Грин, отскакивая назад, его взгляд прикован к смертоносному вращающемуся шару. Воздух уже выл от скорости.

Шар, набравший чудовищный момент, сорвался с места и покатился в сторону парня с такой скоростью, что слился в размытую стальную полосу. Не было времени на уворот, на создание новой преграды. Грин инстинктивно поднял руки, собираясь вырвать из пола последний щит, понимая, что его не хватит.

И в этот миг случилось невозможное.

Шар, уже в трёх метрах от Грина, резко, противоестественно дёрнулся в сторону, как будто по нему ударили гигантским молотом под углом. Раздался оглушительный хлопок сдавленного воздуха, и стальной снаряд врезался не в Грина, а в боковую стену. Удар был сокрушительным: каменная кладка рассыпалась, образовав глубокую воронку, а Террар, оглушённый столкновением, на мгновение потерял форму, беспомощно распластавшись на груде обломков.

Грин стоял в ошеломлённой тишине, залитой пылью. Его взгляд упал на фигуру в дверном проёме.

— ПЕДРО!

Тот стоял, тяжёло дыша, его правая рука была вытянута вперёд, а на костяшках содранной кожи дымился парок — след кратковременного, но чудовищно мощного кинетического удара, который он выпустил с дистанции, чтобы изменить траекторию шара.

— Прости, — хрипло произнёс Педро, опуская руку. — Не мог тебя оставить. Два на одного — не честно.

— Ты должен быть с Минами и Кэзухиро! — голос Грина сорвался на крик, в котором смешались ярость и страх. — Уводи их! Это приказ!

— Без тебя у меня шансов нет! — Педро сделал шаг вперёд, его лицо было непреклонным. — Закончим здесь быстро — и пойдём вместе.

В этот момент Террар застонал на груде камней, начав шевелиться. Из-за облака пыли, где был вмурован Иока, тоже послышался слабый, но зловещий скрежет — звук ломаемого камня и дерева. Он выбирался.

— Нет, нет! — Грин почти выл, отчаянно тряся головой. Его план рушился на глазах. Он купил время ценой риска, а не для того, чтобы втянуть в свою авантюру ещё одного. — Сейчас же уходим! Они оправятся через минуту! Мы не можем с ними драться здесь, нам нужно расстояние и план!

Он схватил Педро за рукав и рванул его к дальнему проёму, через который ушли остальные. Его глаза горели не яростью, а холодным, отчаянным расчётом. Каждая секунда теперь весила тонну.

— Они сильнее в ближнем бою. Нам нужно замести следы и потеряться в тоннелях. Беги! Иначе всё, что я тут делал, — бесполезно!

Голос Грина сорвался на хрип. Он уже развернулся, уже сделал первый шаг в спасительную темноту коридора, увлекая за собой тяжело дышащего Педро. Ещё метр. Ещё два. Свобода была так близко.

Вжих. Вжих.

Два тонких, смертоносных свиста разрезали воздух у самых затылков. Саи пролетели в миллиметрах от виска Грина, один из них чиркнул по каменному косяку, высекая сноп искр, и с глухим звоном вонзился в деревянную панель впереди, преграждая путь. Второй воткнулся в пол у самых ног Педро, вибрируя, как камертон.

Ребята замерли, развернулись.

В проёме разбитой стены, опираясь плечом о камни, стоял Иока. Его белый капюшон был сорван, обнажив бледное, почти прозрачное лицо с резкими, острыми чертами. Из разбитой губы сочилась кровь, на виске пульсировала вздутая вена, а тканевая маска съехала набок, открывая жёсткую линию челюсти. Он дышал тяжело, со свистом, но в его глазах не было боли — только холодная, сфокусированная ярость загнанного зверя.

— Так просто… — выдохнул он, и его голос, обычно плоский и безжизненный, теперь звучал сдавленно, с металлическим привкусом крови, — …мы вас не отпустим.

— Живучий, — процедил сквозь зубы Педро, медленно опуская центр тяжести и переводя дыхание в боевой ритм.

Иока не ответил. Он не стал ждать, не стал брать паузу для переговоров или угроз. Он просто рванул.

Его тело, секунду назад казавшееся почти сломанным, распрямилось пружиной. Он преодолел разделяющее их расстояние быстрее, чем глаз успел зафиксировать движение. Никакой магии, никакой Икхоны — только идеальная, убийственная биомеханика, выкованная годами тренировок.

В прыжке, выгнувшись дугой, он нанёс двойной удар ногами. Это был не просто пинок. Это был сокрушительный, вращающийся молот, в котором сконцентрировалась вся его злость, всё унижение от того, что его впечатали в стену.

Педро успел выставить блок, но сила удара была чудовищной. Его ноги оторвались от пола, и он, как сбитая кегля, отлетел к стене коридора, с глухим стуком врезавшись в неё спиной.

Грин попытался уклониться, но Иока, ещё не закончив первого удара, в воздухе извернулся и вторым, хлёстким движением пятки пришёлся ему точно в грудь.

Грин вылетел из проёма обратно в банкетный зал, прокатился по каменному полу, усыпанному щепками и пылью, и замер, пытаясь вдохнуть. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Иока приземлился на обе ноги, мягко, как кошка. Его пальцы сжались в кулаки, он выпрямился, переводя дыхание. Кровь из разбитой губы капала на пол, но он, казалось, не замечал этого.

— Я сказал… — произнёс он, и его голос, хоть и прерывистый, обрёл прежнюю, ледяную отчётливость, — …вы никуда не уйдёте.

Он медленно, не сводя глаз с пытавшегося подняться Грина, подошёл к стене и с лёгким усилием выдернул один из своих застрявших в дереве сай. Металл тихо звякнул, освобождаясь из плена. Иока взвесил оружие в руке, проверяя баланс, и его губы тронула тонкая, почти незаметная усмешка.

Сзади послышался грохот осыпающихся камней и тяжёлое, звериное сопение. Из облака пыли, шатаясь, выходил Террар. Его одежда, некогда натянутая на грузное тело, теперь висела клочьями, изодранная корнями и осколками камня. Он увидел лежащих врагов и, сжав кулаки размером с кузнечный молот, двинулся вперёд. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в разрушенном зале.

— Твою мать... — тяжело, с присвистом выдохнул Грин, стоя на коленях и чувствуя, как ломит рёбра при каждом вдохе. Он видел, как смыкается кольцо. Видел, как Иока, уже оправившийся, плавно перехватывает сай. Видел, как Террар,这只 разъярённый бык, набирает скорость. Времени не было. Совсем.

— ЖИВАЯ ДРЕВЕСИНА!!! — закричал он во весь голос, вкладывая в этот крик остатки своей Ки, своей воли, своего отчаяния.

И пол под ногами врагов взорвался жизнью.

Это было не просто призывом. Это было извержением. Из каменных плит, из трещин, из самых недр фундамента вырвались десятки, сотни стволов. Не тонкие ветви, а полноценные, узловатые деревья, рождённые за долю секунды. Они росли с неудержимой силой, ломая камень, вздымая пыль, устремляясь к двум фигурам, как хищные змеи, жаждущие плоти.

Иока двигался молниеносно. Его тело, лёгкое и текучее, изгибалось в немыслимых направлениях, ускользая от хлещущих ветвей. Он перекатывался, подпрыгивал, уворачивался в миллиметрах от захвата, и каждое его движение было выверенным, экономным, смертоносным в своей грации. Деревья преследовали его, но он был быстрее.

Террар не уворачивался. Он уничтожал.

Первый ствол, бросившийся ему в грудь, встретил его кулак. Удар — и древесина разлетелась в труху. Второй, третий, четвёртый — он сокрушал их с методичной, звериной жестокостью, продираясь сквозь лесную чащу, как бульдозер. Его кулаки мелькали, разбрасывая щепки и пыль.

Но в этой яростной схватке и охотники, и жертвы потеряли главное — бдительность.

Педро, всё это время не просто лежавший у стены, а ждавший, рванул с места. Его тело, приземистое и мощное, превратилось в снаряд. Он не использовал сложных техник, не тратил время на замах. Просто врезался.

Кулак, сжатый до предела, со всей массы, со всей скорости, со всей ненависти к тем, кто гнал его друзей по этой каменной клетке, вошёл точно в солнечное сплетение Иоки.

Звук был ужасен. Не хруст костей, а глухой, влажный хлопок — выбитый воздух, смешанный с кровью, вырвавшийся из лёгких наружу. Рот Иоки раскрылся в беззвучном крике, и из него хлынула алая, густая струя. Его тело, лёгкое и гибкое, сложилось пополам и отлетело к стене, с глухим стуком врезавшись в камень. Он сполз вниз, оставляя на серой поверхности тёмный, влажный след.

Террар, услышав этот звук, замер. Его маленькие, налитые кровью глаза медленно повернулись и увидели распластанное тело напарника. На мгновение в них мелькнуло нечто, похожее на растерянность. А затем она сменилась слепой, всепоглощающей яростью.

Он не стал бежать. Он свернулся. Его грузное тело, вопреки законам физики, сжалось в тугой, бронированный шар. Раздался низкий, нарастающий гул — звук трения стали о камень, звук разгоняющейся смерти. Шар сорвался с места и покатился прямо на Педро.

Стволы деревьев Грина, повинуясь отчаянной воле хозяина, бросились наперерез. Они врезались в катящийся снаряд, пытаясь пробить, остановить, сбить с курса. Но сталь, усиленная центробежной силой и чистой злобой, перемалывала их в труху. Щепки летели во все стороны, но шар неумолимо приближался.

Педро, приземлившийся на пол после своего удара, поднял голову. Он увидел надвигающуюся смерть — размытую стальную полосу, сметающую всё на своём пути. Он не успевал отпрыгнуть. Не успевал создать новый блок. Инстинктивно, почти рефлекторно, он выставил вперёд руки, скрестив их перед лицом. Тонкая, жалкая преграда перед чудовищной силой.

Как вдруг.

Из пола, прямо перед ним, с глухим, надрывным треском взметнулись две массивные деревянные руки. Не ветви — руки. С широкими ладонями, с узловатыми пальцами, с мощными предплечьями, уходящими корнями в самую плоть здания. Они выросли мгновенно, встали на пути шара и сомкнулись вокруг него в отчаянном, мёртвом захвате.

Раздался визг перемалываемой древесины, скрежет стали о кору, треск ломающихся суставов. Шар замедлился, но не остановился. Он вгрызался в деревянные ладони, перетирая их в щепу, сантиметр за сантиметром приближаясь к человеческой плоти за ними.

Грин стоял на коленях, его руки были вытянуты вперёд, пальцы судорожно сжаты, лицо искажено немыслимым усилием. По его вискам текла не только кровь из разбитой брови, но и тонкие струйки из носа — след перенапряжения. Он держал эту стену не силой мышц, а силой воли, и каждое мгновение этой схватки отнимало у него частицу жизни.

— Педро... — прохрипел он сквозь стиснутые зубы, не оборачиваясь. — Беги... НАЙДИ ИХ...

Деревянные руки трещали, разламывались, но всё ещё держали. Шар замедлялся, терял импульс, застревая в живых тисках.

— ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ПРИКАЗ! — Грин почти прокричал это, и в его голосе слышалось нечто, чего Педро никогда раньше не слышал — мольба. — Я ДЕРЖУ... ТЫ ДОЛЖЕН ИДТИ!

Педро, оглушённый, раздавленный тяжестью выбора, медленно поднялся на ноги. Его взгляд метался между Грином, сжигающим себя в этой схватке, и тёмным проёмом коридора, где исчезли Минами и Кэзухиро. Долг. Дружба. Жизнь. Смерть.

Он сделал шаг назад. Потом другой.

— Грин... — его голос сорвался.

— ЖИВО! — выкрикнул Грин, и деревянные руки содрогнулись, в последнем усилии сминая стальной шар.

Педро развернулся и побежал. Он бежал, не оглядываясь, слыша за спиной только скрежет, треск и хриплое, прерывистое дыхание человека, который остался стоять стеной, чтобы другие могли пройти.

Педро бежал на звук — на крики Минами, на стоны Кэзухиро, на тот животный ужас, что разрывал тишину дворца.

Он влетел в проход, ведущий к служебной лестнице, и замер.

Картина, открывшаяся ему, была выжжена в сознании за долю секунды.

Хитоси Вакутами. Лейтенант Третьего отряда. Безупречный белый мундир, ни пылинки, ни складки. Идеально выбритое лицо, на котором выделялись два длинных, ровных шрама, пересекающих веки. Слепые глаза. Но они не смотрели в пустоту — они были направлены прямо на Педро, будто видели сквозь плоть и камень, сквозь саму тьму коридора.

В правой руке Хитоси держал катану. Тонкое, смертоносное лезвие было прижато к горлу Минами. Она стояла, выпрямившись, но её лицо было белым, как бумага, а дыхание — частым и рваным. Лезвие уже оставило тонкую, едва заметную красную полосу на её шее. Кровь, тонкая струйка, медленно стекала вниз, пачкая воротник её тёмного платья.

А у ног Хитоси, скорчившись на холодном каменном полу, лежал Кэзухиро. Его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Браслет на его запястье пульсировал тем же зловещим зелёным светом, и казалось, каждый новый импульс вырывает из его груди сдавленный, полузадушенный стон. Изо рта сочилась пена, глаза закатились. Он был на грани.

— Во имя королевской гвардии, — голос Хитоси был ровным, безэмоциональным, отточенным годами службы и, вероятно, годами слепоты, которая заменила ему зрение чем-то более острым. — Я, лейтенант Третьего отряда Хитоси Вакутами, объявляю вас арестованными.