— Мне нужно идти к Кэзухиро… — нервно, почти навязчиво прошептал Акайо, не в силах оторвать взгляд от занавеса, за которым скрылся его друг. Каждый нерв в его теле требовал действия, а не этого сидения в ловушке, заставленной бархатом.

— Не стоит, Акайо-кун, — Данте отозвался спокойно, его взгляд скользил по залу, будто читая невидимые знаки. — Привлечёшь слишком много внимания. Кэзухиро сейчас выпускает… много энергии. Но пока на сцене мой маленький презент, — он кивнул в сторону пульсирующей сферы, — все думают, что это именно он испускает такое количество Ки. Это хороший камуфляж. Поэтому не подавай вида. Сиди и смотри спектакль.

— С чего бы мне тебе верить, Данте? — вырвалось у Акайо, и в его голосе зазвучала жёсткая, сдерживаемая ярость. Он повернулся к мужчине, ища в его глазах хоть намёк на ложь, на игру. Но видел лишь непроницаемую, почти скучающую уверенность.

— Ни с чего, — легко согласился Данте, наконец глядя на него прямо. В его взгляде не было ни угрозы, ни просьбы. Была лишь холодная, безличная констатация факта, как прогноз погоды о надвигающемся шторме. — Просто доверься моему совету. Скоро тут будет праздник, и если ты оставишь тут своих друзей без присмотра, им будет ой как нехорошо. К тому же, в банкетном зале сейчас находятся Педро и Грин. Они уже движутся, чтобы помочь. Они справятся.

Имя Педро и позывной Грин, прозвучавшие из его уст, подействовали на Акайо как удар под дых. Эти имена знал лишь предельно узкий круг, внутреннее ядро их группы. Его глаза расширились от шока и леденящего страха.

— Откуда ты знаешь, что они там? — голос Акайо стал тихим, хриплым, полным обречённого непонимания. — Как ты можешь это знать?

Данте слегка склонил голову набок, и его губы растянулись в тонкой, почти невидимой улыбке, лишённой всякой теплоты.

— Я слишком много знаю, — произнёс он просто, и эти слова прозвучали не как хвастовство, а как тяжёлый, неотвратимый приговор. — О тебе. О них. О том, что скрывается в подвалах этого старого дворца. Теперь смотри. — Он снова повернулся к сцене. — Цена растёт. Скоро начнётся самое интересное. И ты должен быть здесь, чтобы это увидеть. Для отчёта своему господину Ансельму.

В этот момент капитан Ре всё пристальнее смотрел на сферу. Глаза его слипались от усталости и монотонного напряжения, но он заставлял себя не моргать, не отводить взгляд, будто от этого зависело, вырвется ли наружу та ярость, что клокотала внутри зелёного стекла. Напряжение висело в воздухе, густое и сладкое, как запах озона перед ударом молнии.

— В этот раз мощный артефакт выставили раньше, чем обычно, — пробормотал Ре, больше для себя, чем для подчинённого. Его голос был низким, уставшим, но в нём звенела стальная струна настороженности.

Хангвинс, отложив планшет, подошёл ближе к барьеру ложи, стараясь разглядеть сферу через толщу зала. Его молодое лицо отражало скорее профессиональное любопытство, чем тревогу.

— Разве такой артефакт может испускать… столько энергии? — спросил он, вглядываясь в тусклое свечение. — Он же запечатан. Должен быть инертным.

— Не думаю, что дело только в энергии, — Ре медленно провёл рукой по лицу, сгоняя усталость. — И эта сфера — уж явно не наша главная забота. Ей займутся другие отделы, если её купят. Наша задача — порядок.

— Тогда что вас тревожит, капитан?

Ре наконец оторвал взгляд от сцены и посмотрел на Хангвинса. В его глазах, обычно непроницаемых, мелькнула тень давней, глубокой озабоченности, знакомой только тем, кто слишком долго плавал в мутных водах клановых интриг.

— Подобные артефакты, — начал он тихо, чтобы их слова не унеслись дальше ложи, — артефакты такого калибра и такой… скандальной природы, всегда выводят ближе к концу. Это кульминация. Гвоздь программы. Но не сейчас. Не в середине списка. Это первое.

Он сделал паузу, давая Хангвинсу осознать несоответствие.

— И второе. Главы клана Имубэ сегодня нет на месте. Как и всех его старейшин, всех ключевых фигур. Лишь Готама… и герцог Хемиль, — Ре произнёс эти титулы с лёгким, едва уловимым оттенком презрения. — Меня это слишком смущает. Глава клана, хоть и в преклонном возрасте, и риск пострадать на таком мероприятии для него высок… но это не повод оставлять двух наследников здесь одних, под присмотром лишь наёмной гвардии и нашей, чужой, руки.

— Наследников? — Хангвинс чуть не поперхнулся, понизив голос до шёпота. Он окинул взглядом сцену, где Готама жестикулировал, продавая проклятую реликвию, и ложу, где неподвижно, как изваяние, сидел герцог Хемиль.

— Всё верно, — кивнул Ре, его лицо стало ещё суровее. — Герцог Хемиль и Готама — прямые наследники на пост главы клана. Хоть и не кровные дети нынешнего старика. Настоящий его сын… болен. Проказой. Он вряд ли доживёт и до двадцати пяти. Поэтому его кандидатура отпадает — клан не встанет на сторону умирающего. Борьба идёт между этими двумя. И сегодня оба они здесь, в одном зале, где выставлена бомба, способная уничтожить половину района. И где нет никого старше их по статусу, кто мог бы их контролировать. Понимаешь теперь, что меня тревожит? Это не аукцион. Это театр. И мы, возможно, сидим в первом ряду на премьере очень кровавой пьесы.

В этот момент тяжёлая дверь в дальнем конце зала со скрипом приоткрылась, впуская узкую полосу жёлтого света из коридора. В проёме чётко вырисовались две фигуры — приземистая, широкая в плечах, и вторая, более худая и стремительная. Минами, обернувшись, почувствовала прилив облегчения — «Педро и Грин». Но это чувство прожило лишь долю секунды.

Свет из коридора упал на униформу. Не на привычную, походную экипировку её товарищей, а на вычищенные до блеска, лакированные кирасы и алые плащи королевской гвардии. Шлемы с опущенными забралами скрывали лица, делая их безликими воплощениями порядка. Это были не спасители.

— С вами всё в порядке? — спросил один из гвардейцев, его голос, искажённый металлом шлема, звучал безэмоционально и гулко, как голос автомата.

Минами почувствовала, как кровь отливает от лица. Всё её тело похолодело. Она замерла, её разум лихорадочно искал варианты, ложь, любую возможность.

— Дама, что с вашим другом? — второй гвардеец сделал шаг вперёд. Его движение было плавным, тренированным. Рука его неспешно, почти лениво опустилась к кобуре у бедра, где рукоять энергетического пистолета лежала в отглаженной кобуре. Вопрос не требовал ответа. Это был ритуал, предшествующий задержанию.

Кэзухиро, почуяв новую угрозу сквозь туман боли, судорожно вздрогнул и попытался подняться, издав хриплый, непроизвольный стон. Этот звук, полный страдания, был красноречивее любой лжи.

Первый гвардеец тут же положил руку на свой пистолет. В воздухе запахло озоном и сталью.

«Провал», — пронеслось в голове у Минами с леденящей ясностью. Двое гвардейцев. Полная изоляция. Кэзухиро в полубессознательном состоянии. Оружие у неё — только спрятанные под платьем два тонких клинка, абсолютно бесполезные против боевой брони. Её глаза метнулись к единственному служебному выходу в другом конце зала, но до него — двадцать метров открытого пространства.

— Он… ему внезапно стало плохо, — выдавила она, заставляя голос звучать испуганно и растерянно, как у обычной светской дамы. — Приступ… астмы, наверное. Мы вышли, чтобы он мог отдышаться.

— Астма, — повторил второй гвардеец без тени веры в голосе. Он медленно, не сводя с неё глаз, снял со стойки у стены коммуникатор. — Проверка, банкетный зал. Двое гражданских. Мужчина в тяжёлом состоянии. Запросите распознание лиц. И вызовите медицинскую…

Он не договорил. Внезапно свет в коридоре за его спиной моргнул и погас. Одновременно погасли и бра в самом банкетном зале, погрузив пространство в густые, зелёные от аварийной подсветки сумерки. На миг воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кэзухиро. Минами инстинктивно пригнулась, её сердце колотилось где-то в горле.

Когда свет резко вернулся, залив всё жёстким белым сиянием, картина перед ней изменилась. Двое гвардейцев лежали на полу не просто оглушённые. Их тела, ещё в полной броне, были плотно опутаны толстыми, жилистыми корнями, будто выросшими из трещин в каменных плитах. Корни сжимались с тихим скрипом, лишая их возможности пошевелиться. Позади них, выпрямившись и сдувая пыльцу с ладони, стоял Грин. На его лице не было ни напряжения, ни триумфа — лишь холодная, деловая сосредоточенность.

В ту же секунду дверь распахнулась, и внутрь ворвался Педро, его широкая фигура заполнила проём. Его взгляд мгновенно оценил обстановку: связанные гвардейцы, Грин, Минами и корчащийся на полу Кэзухиро.

— Что случилось? Что с ним? — его голос, обычно глухой и спокойный, прозвучал резко, с редкой для него нотой тревоги.

— Не знаю толком, — быстро ответила Минами, отползая от Кэзухиро, чтобы дать подойти Грину. — Он твердит что-то про браслет… Он его убивает.

Грин уже опустился на колени рядом с Кэзухиро, его пальцы с лёгкостью хирурга расстёгивали манжету, чтобы лучше разглядеть устройство. Его лицо стало каменным, когда он увидел, как глубоко металл впился в кожу, как плоть вокруг почернела, а по венам расходились ядовито-зелёные прожилки энергии.

— Блять, — выдохнул он с непривычной резкостью. — Жалко Хару не с нами. Он бы нам пригодился...

В этот момент из рации одного из связанных гвардейцев, валявшейся на полу, раздался хриплый, обеспокоенный голос:

— 9091, что у вас случилось? Повторяю, 9091, что у вас происходит? Доложите обстановку!

Тишина в зале стала звенящей. Взгляды троих встретились. Ответа не было — заложники были обезврежены, но не обезврежена связь.

Педро, не раздумывая, бросился вперёд. Он подхватил рацию с пола. Его лицо на мгновение исказилось концентрацией, а затем стало нарочито расслабленным, даже немного сонным. Он нажал кнопку ответа, и когда заговорил, его голос удивительным образом стал выше, звучал чуть гнусаво и с той же безэмоциональной интонацией, что и у гвардейца:

— Эээ… это 9091, — произнёс он, слегка растягивая слова. — У нас всё под контролем. Гражданскому стало… э… легче. Приступ прошёл. Отбой тревоги. Никакой помощи не требуется. Продолжаем наблюдение.

Он отпустил кнопку. Из рации пару секунд доносилось лишь шипение, а затем короткое: «Принято. Будьте на связи».

Педро вытер лоб тыльной стороной руки. Его импровизация сработала, но ненадолго. Любая повторная проверка, любой приказ, на который он не сможет ответить правильно, их выдаст.

— Ну, и что нам делать? Если мы так тут и останемся, пойдут вопросы. - нервно спросил Педро.

— Я-я, что-нибудь придумаю... Дай мне минуту. — Схватившись за голову, ответил Грин.

Тем временем, в другом крыле дворца, на служебном складе, царила напряжённая тишина.

Мигание света, прокатившееся по зданию, задело и этот сектор. Лампы дневного света над рядами стеллажей с запасной утварью и формой мерцали, будто в агонии, и на секунду погасли, погрузив помещение в слепящую после вспышки тьму, а затем зажглись вновь. В этой мгновенной темноте раздался сдавленный стон и звук падающей с полки консервной банки.

— Блять, Инупи, ты можешь ничего не трогать, ладно?! — жёстким, сдавленным шепотом бросил Такеда, прижимаясь спиной к холодному металлу стеллажа. Его глаза, привыкшие к полумраку, были прикованы к Инупи, который, пошатнувшись в темноте, задел плечом полку. — Молись богу, чтобы это не было в главном зале! И чтобы здесь не было датчиков движения на батарейках!

— Прости, Такеда… — прошептал Инупи, замирая на месте. Он стоял, зажмурившись, как провинившийся ребёнок, ожидая, что вот-вот завоют сирены.

Третий член их тройки, Хару, даже не шелохнулся. Он стоял у вентиляционной решётки, которую только что вскрыл, и его острый, как у хищной птицы, взгляд сканировал помещение в поисках скрытых камер или следов охранной энергии. Его пальцы медленно разжимались, выпуская короткий, тонкий кинжал из песка, который он инстинктивно обнажил при отключении света.

— Спокойно, — его голос прозвучал тихо, но с такой незыблемой уверенностью, что и Такеда, и Инупи невольно выдохнули. — Это не сигнал тревоги. Это… скачок напряжения. Системный. Слишком масштабный для локальной поломки. Что-то пожирает энергию в здании. — Он повернул голову, прислушиваясь к гулу вентиляционных шахт. — И это не мы. Работаем быстрее.

— Хару, действуй, — сжав зубы, произнёс Такеда, вглядываясь в полумрак между стеллажами. — Ищи самый большой склад. Где больше всего Ки скапливается. Артефакты, кристаллы, что угодно. Нам нужно понять, куда все смотрят.

— Есть, — коротко ответил Хару.

И прежде чем Инупи успел моргнуть, фигура Хару дрогнула, его очертания поплыли. Он не растворился в воздухе — он осел, рассыпавшись у их ног бесшумным потоком мелкого, тёмного песка. Песок стремительно разлился по каменному полу, просочился в щели между плитами, исчез под стеллажами, словно живая, чуткая плёнка, растекающаяся по всем направлениям. Теперь каждый шаг, каждое движение воздуха в радиусе десятков метров были бы ему видны.

Прошло несколько секунд напряжённого молчания. Песок у их ног слегка зашевелился, снова собравшись в смутную форму Хару, но теперь его лицо было ещё более сосредоточенным.

— Они идут, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. — Не сюда. Мимо. Но много. И… торопятся. Бегом. На верхние уровни, к главному залу. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Я раскидал сенсорные частицы по всему периметру коридора, теперь чувствую каждую вибрацию. Что будем делать?

— Неужто того клоуна нашли в подсобке? — занервничал Инупи, его пальцы бессознательно сжали край пустого ящика.

— Не думаю, — покачал головой Хару, его глаза были закрыты, он вслушивался в шёпот песка. — Я запечатал дверь в подсобку с внутренней стороны ледяной пылью, смешанной с песком. Они бы не смогли так быстро её вскрыть. Если только…

Он не договорил. В этот момент послышался странный, низкий гул, доносящийся из другой, дальней части коридора, за пределами склада. Это был не звук — это была сама вибрация, проходящая сквозь стены, через пол, через кости. Энергия, чуждая и невероятно мощная, начала доходить до них волной. Она была густой, тяжёлой, словно давление перед ураганом. Лампы снова моргнули, и в этот раз погасли уже насовсем, оставив их в кромешной тьме, нарушаемой лишь слабым зелёным свечением аварийных индикаторов где-то в вышине.

— Если только они не пошли на пролом через стену, — закончил свою мысль Хару, открывая глаза.

В этот самый момент стена позади них, та самая, что вела в соседний служебный коридор, взорвалась. Не грохотом взрывчатки, а грубым, сокрушительным ударом колоссальной силы. Ошмётки кирпича, штукатурки и арматуры полетели внутрь склада, как картечь. Такеда и Инупи инстинктивно пригнулись, заслоняя головы руками, но Хару уже действовал. Он не стал отступать. Его руки резко взметнулись вверх, и весь рассыпанный по полу песок взвился, как живая стена, сгустившись перед ними в плотный, вихревой барьер. Осколки с глухим стуком врезались в подвижную песчаную преграду и застряли в ней, не долетев до ребят.

Пыль висела в воздухе густым облаком, сквозь которое пробивался свет из пролома. И в этом проломе, заполняя его собой, стоял он.

— ВОТ Я ВАС И НАШЕЛ, ЖАЛКИЕ ТАРАКАНЫ! ВЗДУМАЛИ ПРОНИКНУТЬ В СЕРДЦЕ ДВОРЦА?!

Голос был не криком, а рёвом, сотрясавшим остатки стены и заставлявшим дребезжать стеклянные флаконы на дальних полках. Когда пыль немного осела, троица увидела того, кого знала лишь по сводкам и тревожным докладам. Капитан внутренней стражи дворца Имубэ, Громовержец Бартус. Он был исполином, чьи плечи едва помещались в проломе. На нём была не латная броня, а тяжёлые, чеканные доспехи из тусклого, поглощающего свет металла, покрытые рунами подавления. В его руках, обхваченных стальными перчатками, он держал не просто палаш, а громадный, почти неподъёмный клинок, больше похожий на кусок заточенной крепостной стены. Его лицо, скрытое за опущенным забралом в форме морды рычащего медведя, дышало холодной, безличной яростью. От всей его фигуры исходила аура тяжёлого, давящего гнева, которая смешивалась с той древней энергией, что шла снизу, и от этого становилось невыносимо душно.

Хару, не опуская песчаного барьера, сделал шаг назад, вставая вровень с Такедой. Его лицо было бледным, но собранным.

«Уровень угрозы: катастрофический. Прямое столкновение — смерть», — молнией пронеслось у него в голове.

Такеда сжал дешифратор за пазухой так, что пальцы онемели. Его глаза метнулись к вентиляционной решётке — путь отрезан. К пролому — там стоит смерть. Он обменялся с Хару одним-единственным взглядом. Бежать некуда. Значит, нужно покупать время. Ценой чего угодно.

— Капитан Бартус, — голос Такеды прозвучал на удивление ровно, хотя каждый нерв в нём кричал. — Мы проводим плановую инвентаризацию по приказу управляющего складами. Ваше вмешательство нарушает процедуру.

Бартус медленно, с тяжёлым скрипом доспехов, шагнул вперёд, вдавливая в пол обломки кирпича. Его забрало было повёрнуто прямо на Такеду.

— Приказ? — его рык стал тише, но от этого лишь опаснее. — Мой подчинённый уже час как лежит в подсобке без сознания. А вы… вы пахнете чужим потом и страхом. И вы унесёте с собой только свои кости.

Бартус не стал ждать ответа. Его тело, вопреки громоздкой броне, рванулось вперед с пугающей, неестественной скоростью. Это не был бег — это был сокрушительный порыв, словно в человека вселился дух обрушившейся горы. Громадный палаш, казавшийся неподъёмным, в его руках описал короткую, смертоносную дугу, рассекая воздух низким, ревущим свистом, который заставил задрожать остатки стёкол на полках.

Такеда, готовый к удару, но не к такому напору, успел лишь выставить вперёд свой клинок. Это не был блок — это была попытка перенаправить, увести в сторону неумолимую силу. В момент столкновения мир для него свелся к двум ощущениям: оглушительный, как удар наковальни по зубам, грохот и ледяное понимание в пальцах. Сила противника была чудовищной, нечеловеческой.

Его собственный клинок, закалённая сталь, пронёсшая его через десятки стычек, издала жалкий, надтреснутый звук и вырвалась из онемевших рук. Но импульс не остановился. Он передался Такеде целиком, превратив его тело в живой снаряд. Его отшвырнуло назад, и он, кружась в воздухе, пробил насквозь то, что осталось от стены склада, как пуля через картон. Дребезжащий грохот, хруст гипсокартона, звон падающей утвари — и он вылетел в коридор, затем проломил очередную перегородку, потом ещё одну, пока его полёт не завершился в более просторном, слабо освещённом помещении, похожем на заброшенную оружейную. Он рухнул на груду старых матов для тренировок, высекая из них облако пыли.

— Такеда! — крик Инупи был не просто испуганным, он был надтреснутым от ужаса, прорвавшимся сквозь ком в горле.

Хару среагировал в ту же секунду, как только Такеда отлетел. Его ярость была холодной, безмолвной. Он не стал атаковать. Он обволакивал. Вся пыль, весь мелкий мусор, осевший после взрыва, вся его собственная сущность, рассыпанная по полу, взвилась единым роем. Песок обрушился на Бартуса не спереди, а со всех сторон одновременно — в щели доспехов, на смотровые щели, на суставы. Он не пытался раздавить. Он стремился сковать. Мириады песчинок, управляемые одной волей, сжимались, превращаясь в жесткий, абразивный цемент, мгновенно затвердевающий в попытке заморозить титана в каменном коконе. Воздух наполнился скрежещущим, ужасным звуком трения камня по металлу.

Бартус на мгновение замер, его фигура, облепленная движущимся песком, напоминала древнюю статую, на которую наступает пустыня.

— Ублюдок! — его рык был приглушён слоем пыли, но от этого не менее свирепым. — Думаешь, этот жалкий песок остановит меня? ТЫ МЕНЯ ЗА ПЫЛЬ ПРИНЯЛ?!

Его мускулы под бронёй вздулись. Рунная броня вспыхнула тусклым багровым светом — не магия усиления, а древняя технология подавления, гасящая чужую энергию. Песок Хару вокруг него на миг потускнел, его структура нарушилась. И тогда Бартус дёрнулся. Не размашисто, а резко, с колоссальным внутренним напряжением. Это не было усилием разорвать оковы — это было усилием растереть их в ничто. Послышался звук, похожий на хруст тысяч раковин. Сцементированный песчаный панцирь лопнул, рассыпавшись крупными, мёртвыми кусками. Часть песка Хару, лишённая связи, бессильно осыпалась на пол, словно чёрная кровь.

Хару отшатнулся, будто получив физический удар по лицу. Потеря контроля над такой массой была болезненной. Его дыхание стало прерывистым.

Бартус, стряхнув с себя последние осколки, сделал шаг вперёд, его взгляд, полный холодного, методичного гнева, был прикован к Хару. Палаш снова занесён.

— Теперь ты, песчинка. Разотру тебя в пыль, из которой ты и вылез.

Но он не успел ударить.

Из пролома в стене, ведущего в соседнее помещение, донёсся звук. Не крик. Не стон. Это был гул. Низкий, нарастающий, как шум приближающегося поезда. И вместе с ним — волна раскалённого воздуха, пахнущего озоном и статическим электричеством.

В проёме, в облаке пыли, стоял Такеда. Он опирался о косяк, его одежда была в клочьях, с одного виска стекала тёмная струйка. Но в его глазах горел не страх и не боль. Горел холодный, ясный, безупречный расчёт. И его правая рука, вытянутая вперед, была не пуста. Вокруг неё, словно отпечатавшись в самой реальности, вился призрачный, мерцающий контур. Контур огромного механического кулака — часть чего-то большего, гигантского, едва угадывающегося в полумраке. Это была не материализация в чистом виде. Это было проекцией. Первым, нестабильным, яростным проблеском его Икхоны, вырванным на гребне адреналина, боли и ярости за своих.

— Эй, урод, — голос Такеды прозвучал хрипло, но чётко, перекрывая гул. — Ты со мной не закончил.

И он толкнул вперёд эту мерцающую проекцию. Воздух между ними дрогнул и ударил в Бартуса невидимым, но сокрушительным тараном чистой силы, отбрасывая капитана на шаг назад и вынуждая его впервые в этом бою перейти к обороне.