Стук в дверь, тяжёлый и размеренный, раскатился по кабинету, нарушив тишину, густую от концентрации.

— Входи, Таками. — Ансельм откинулся в кресле, и его пальцы, до этого порхавшие по разложенным картам и схемам, замерли на месте. Белый шум из наушников смолк, сменившись тяжёлой, кристально ясной тишиной помещения. — Что-то случилось?

Дверь отворилась беззвучно, и в проёме возникла исполинская фигура Такамикудзути. Бог грома не просто вошёл — он впустил с собой целую атмосферу: запах озона, витающий после бури, едва уловимую вибрацию в воздухе, ощущение наэлектризованности кожи. Его лицо, подобное высеченной из скалы маске воина древности, оставалось непроницаемым, но в глубине глаз, где обычно сверкали зарницы, сейчас клубилась тревожная, тяжёлая дума.

— Да, Ансельм. — Его голос был не раскатом грома, а низким, густым гудением, будто доносящимся из самых недр земли. — Я не успел доложить по возвращении. Информация не терпит.

Ансельм жестом указал на стул напротив. Он уже ощущал тяжесть, исходящую от бога, — это был не отчёт о задании, а нечто большее. Не прогноз погоды, а предупреждение о сдвиге тектонических плит.

— Насчёт группы «Альфа»? — уточнил Ансельм, мысленно уже прокручивая варианты: провал, потеря агента, изменение маршрута…

— Не совсем. — Таками опустился на стул, который скрипнул под его весом, но выдержал. Его взгляд, пронзительный и невыносимо древний, впился в Ансельма. — Как ты знаешь, Деймос всё это время водил нас за нос. Его «поиски» артефактов, давление на кланы — всё это была дымовая завеса. Настоящая цель — Фонтан «Икхона». Источник легенд. Колодец, из которого, по преданиям, пили первые боги. Тот, кто найдёт его, найдёт не просто силу. Он найдёт первоисточник. И изменит правила игры. Навсегда.

Он сделал паузу, давая весу слов осесть в тишине кабинета.

— Буквально сейчас от группы «Альфа» поступила информация, которая меняет всё. На след Фонтана вышел не только Деймос. Его выследил Сириус. Лично.

Ансельм не дрогнул, лишь глаза его сузились до лезвий бритвы. Он медленно сложил руки перед собой на столе.

— Сириус… Лично? — Его голос прозвучал тише, но твёрже. — Подтверждено?

— Да. Его личная гвардия замечена в радиусе двадцати километров от раскопок. — Гулкий голос Таками приобрёл металлический отзвук. — Боюсь, нам нужно сворачивать операцию. Силы «Альфы» сейчас отчаянно нужны здесь, а не на другом конце земли.

— Я не могу на это пойти, — отрезал Ансельм, и в его словах впервые зазвучала сталь. — Если мы не соберём все части медальона, то Фонтан станет нашим единственным козырем против Деймоса. Я не стану рисковать будущим ради сиюминутной тактики.

— Пойми, Ансельм, — наклонился вперёд Таками, и воздух снова запахло грозой. — Вскоре в эту игру вступит Мировое Правительство. Они направят «Белый Лотос». У нас нет ресурсов сражаться на двух фронтах. Это перерастёт в глобальный конфликт, который мы, поверь, не переживём. Прошу тебя. Отзови «Альфу». Их сила нужна здесь. Сейчас.

— Я не могу, — повторил Ансельм, и его взгляд стал непроницаемым, как скала. — Мы и так не в лучшем положении. За все время нам удалось отыскать лишь одну часть. Одна часть, Таками. Из пяти. Фонтан — не просто альтернатива. Это единственный шанс, если медальон не соберём. И мы не отдадим его ни Деймосу, ни Сириусу. Одна часть из восьми, — его голос прозвучал пригнушённо, почти шёпотом, и эта цифра повисла в воздухе кабинета, холодная и безжалостная, как приговор. — И с каждым днём шансы найти остальные тают. Фонтан «Икхона» — не просто план Б. Это единственный свет в конце этого туннеля, если медальон окажется миражом.

Таками не ответил сразу. Он сидел неподвижно, статуей из плоти и грозовой тучи, но его массивные руки сжали подлокотники кресла так, что дерево тихо, мучительно застонало. Когда он заговорил, его гулкий голос приобрёл неожиданную, глухую окраску — не гнев, а тяжёлую, каменную горечь, накопленную веками потерь.

— «Альфа» — это не просто группа, Ансельм. Это люди. Каждый со своим дыханием, биением сердца, со своей тихой надеждой вернуться живым. Не статистика для твоего баланса сил.

— Я знаю, Таками. Я прекрасно знаю. — Голос Ансельма дрогнул, в нём прорвалась давно сдерживаемая трещина. — Они мне так же дороги, как и тебе, но не забывай, в какое время мы живем. Вспомни Мидгард. Вспомни, чем Акайо пожертвовал, чтобы достать этот чёртову часть медальона! — Он ударил кулаком по столу, и карты взметнулись. — Они сами решились пойти на это, и они готовы сложить свои головы во благо других. Я просто не могу этого сделать... Я, как никто другой, жду их возвращения домой. Каждую секунду. Как и ребят, которые в данный момент находятся на Аукционе Имубэ. Если мы отступим, у нас не будет шансов. Никаких. Это будет не поражение. Это будет конец.

Таками продолжал молчать. Его лицо, подобное древней, изборождённой молниями скале, нахмурилось. Но это была не просто складка на лбу. Казалось, самые тени в комнате сгустились вокруг его глазниц, а в их глубине, где обычно клубились грозовые фронты, сейчас бушевала немая, всесокрушающая буря. В этой тишине был слышен далёкий, леденящий гул — отзвук войн, которые он пережил, и потерь, которые не смог предотвратить.

— Союзников у нас больше нет, Таками. — Ансельм произнёс это с холодной, стальной отчётливостью, будто выносил официальный вердикт. Он медленно повернулся обратно к своему рабочему столу, но не сел, а лишь оперся о него кончиками пальцев, глядя на разложенные карты, будто на поле битвы, где осталась лишь его горстка фигур. — Мы единственные, кто сейчас стоит на пути. Между Императором, жаждущим всё сжечь, и Деймосом, который хочет всё перекроить под себя. Отступать некуда. За нашей спиной — только пропасть, в которой уже лежат те, кто нам верил.

Он умолк, и тишина впилась в стены кабинета, словно иглами. Таками по-прежнему не двигался, но под его неподвижностью, как под спящим вулканом, клокотала ярость — не на Ансельма, а на жестокую простоту этой истины. Одинокость была самым ядовитым из газов, и они оба давно им дышали. Наконец, бог чуть склонил голову, и луч света скользнул по его скуле, подчеркнув грубые, вечные черты.

Тем временем во дворце Имубэ, в ложах верхнего яруса, скрытых от посторонних глаз узорчатыми деревянными решётками «кидо», воздух был другим. Здесь не пахло деньгами и амбициями — здесь пахло напряжённым ожиданием и холодным оружием. Команда капитана Мисаки занимала три смежные ложи, расположенные так, чтобы контролировать весь зал.

Мисаки, женщина с безупречной осанкой и взглядом, который запоминал всё, не отрывала глаз от сцены. Её лицо было непроницаемой маской, выточенной из слоновой кости. Только едва заметное движение пальцев по рукояти катаны, лежащей на коленях, выдавало внутреннюю готовность.

В соседней ложе, заставленной экранами с выводом телеметрии и тепловизоров, сидел Хитоси. Он не смотрел на сцену. Его глаза были закрыты, а пальцы лежали на специальном сенсорном интерфейсе, встроенном в подлокотник. Он слушал зал не ушами, а всей кожей, всем своим даром, улавливающим потоки «Ки» — жизненной энергии.

«Лот номер 10 уходит мужчине на месте 145 — поздравляем!» — немного ухмыляясь, прокричал в микрофон ведущий аукциона, Готама. Его голос, маслянистый и насмешливый, разносился по залу. «А теперь, ваше вниманию, лот номер 11!»

В этот момент Хитоси вздрогнул. Его веки дрогнули, но не открылись. В потоке безликой, жадной энергии толпы, в гуле возбуждённых аур, прорезалась нить чего-то иного. Холодного, тяжёлого и… древнего. Оно не было агрессивным. Оно было безразличным. Как дыхание спящего в соседней комнате зверя, которого все забыли запереть.

— Я ощущаю странную энергию, капитан, — его голос, тихий и напряжённый, прозвучал прямо в микронаушнике Мисаки, минуя общий канал. — Она появилась с этим лотом.

Мисаки едва заметно наклонила голову, давая знак, что слушает. Её глаза продолжали сканировать зал, отмечая реакцию толпы на поднимаемый на сцену новый предмет — изысканную вазу эпохи Муромати. Но всё её внимание было приковано к голосу Хитоси.

— И что за энергия? — так же тихо, движением губ, спросила она, активируя направленный микрофон.

— Не могу точно сказать… — голос Хитоси дрогнул, в нём послышалось недоумение и отвращение. — Она не кричит. Она… сочится. Как смола из треснувшего дерева. Мне она не нравится. Совсем.

На лице Мисаки ничего не изменилось. Но её пальцы на рукояти сжались чуть крепче, сустав побелел. Молчание в эфире затянулось на три удара её собственного сердца, ровных и медленных. Хитоси знал это молчание — капитан взвешивала.

— Ре и Хангвин тоже её чувствуют? — наконец последовал вопрос.

Хитоси мысленно протянул тонкие щупальца своего восприятия к двум другим ложам. Он почувствовал спокойную, сосредоточенную уверенность Ре, пристально следящего за выходом охраны. И чуть более нервную, но сфокусированную волю Хангвина, проверяющего каналы связи. Никакого всплеска тревоги.

— Вашему вниманию, лот номер одиннадцать, — произнёс Готама, и его пальцы слегка задрожали на краю пюпитра. — Скажу сразу… я удивлён, что этот лот вообще попал к нам. Его принёс некий анонимный продавец, и, должен признаться, мы заплатили за него огромную сумму. Но я могу сказать одно — он стоит своих денег. Он вам… уж точно понравится. Уж поверьте мне.

Слова повисли в тишине, настолько внезапной, что стал слышен скрип дорогих кресел, сдержанное дыхание. Даже Хитоси в своей ложе наверху замер, его внутренний взор был прикован к пространству под сценой. «Капитан… она не просто энергия. Она просыпается», — мысленно доложил он, и его собственный голос в канале звучал чуть хрипло.

Люк в центре чёрного мраморного поля сцены бесшумно разошёлся. Из темноты, как из преисподней, начал подниматься лифт — медленный, торжественный. На нём стоял пьедестал из чёрного дерева, и на нём, на подушке цвета запёкшейся крови, лежала сфера.

Она была не просто зелёной. Она была цветом ядовитого болотного тумана, сквозь который проглядывали мутные, желтоватые всполохи, как гной в ране. Свет в зале как бы сам собой потускнел вокруг неё, поглощённый этой неестественной зеленью. Она не излучала силу — она её всасывала. Тишину прорезал чей-то сдавленный вздох, а потом нервный кашель.

В партере, у прохода, Акайо.

Лёд. Всё его тело пронзил абсолютный, животный холод. Он узнал эту ауру. Не по описаниям, не по легендам. Он чувствовал её на своей коже, в своих лёгких — тот самый миг в ангаре, когда мир сузился до рёва чудовища и запаха горящей плоти и металла. Веки его судорожно дрогнули, взгляд впился в сферу, пытаясь осознать невозможное.

— Тебя что-то тревожит, Акайо-кун?

Голос прозвучал слева, почти у самого уха. Негромкий, бархатный, до жути знакомый. Акайо дернулся, повернул голову — и мир перевернулся.

Рядом, заняв место какого-то внезапно исчезнувшего посредника, сидел Данте. Он выглядел безупречно: тёмный костюм, безукоризненно повязанный галстук, лёгкая небритость, придававшая лицу оттенок опасной усталости. И улыбка. Всегда эта улыбка — полуприкрытые глаза, чуть приподнятые уголки губ, в которой читалось знание всех твоих тайн и полное отсутствие морали.

Голос Готамы, потерявший всю свою прежнюю игривость, прорезал гулкий зал, звуча теперь как похоронный звон.

— Это не просто безделушка, — произнес он, и его пальцы сжали края пюпитра так, что костяшки побелели. Он слегка наклонился к микрофону, будто делился страшной тайной, которую не должен был знать ни один из присутствующих. Его взгляд, полный странной смеси страха и жадности, был прикован к сфере. — В ней заложена… Икхона. Один из тех, кто когда-то тряс основы самой Империи. Криминальный авторитет, чья карьера так… внезапно и трагически оборвалась.

Он сделал театральную паузу, давая словам осесть в ледяной тишине. Даже богатейшие магнаты и тайные лорды замерли, подавленные весом этого признания.

— В этой сфере, — Готама понизил голос до зловещего шепота, который, однако, разносился усиленным звуком в каждый уголок зала, — запечатана сила Орочи. То, что кричало в нём ненавистью и властью. Тот, кто приобретёт этот лот… приобретёт не просто силу. Он приобретёт наследство. И, возможно, — он позволил себе на мгновение коснуться уголками губ намёка на улыбку, — его проблемы.

Акайо почувствовал, как земля уходит из-под ног. Зал, люди, голос аукциониста — всё поплыло, превратилось в фоновый шум. Существовали только эта зелёная сфера и человек рядом, который должен был быть мёртв.

— Д… Данте? — вырвалось у него шёпотом, в котором смешались паника, неверие и отчаяние. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, ногти впились в дорогую кожу.

Данте повернулся к нему полностью. Его широкая, дружелюбная улыбка теперь казалась оскалом.

— А ты думал, меня так просто списать со счетов? Меня тут, знаешь ли, немного преследуют. . Капитан Первого отряда Кэнтаро никак не успокоится. Всё пытается раскрутить дело о похищении тела Орочи из той… заварушки в ангаре, которую вы, мои юные друзья, так эффектно устроили. Очень жаль, что им не досталось ни тела, ни главного виновника. Зато теперь у них появится это. — Его палец едва заметно указал на сферу. — Я решил добавить игре немного перчинки. Немного… интриги. Встряхнуть старую Империю, если ты понимаешь, о чём я, мой дорогой друг.

— Зачем? — наконец выдавил из себя Акайо, заставляя голос звучать твёрже. Он смотрел на Данте, ища в его глазах хоть намёк на правду, а не на игру. — Зачем выставлять это на торги? Чтобы нас скомпрометировать? Или… чтобы отвлечь внимание? И откуда у тебя это сфера?

— У каждого человека должен быть скелет в шкафу, Акайо. Увы, я не могу сказать тебе пока что, — Данте покачал головой с наигранным сожалением, но его глаза, острые и наблюдательные, уже скользнули куда-то в сторону. — Но могу сказать одно: внимание переключилось.

Эти слова прозвучали как хлёсткий щелчок по сознанию. Данте не просто констатировал факт — он предупреждал. И делал это со странной, почти фаталистичной отстранённостью. В его голосе не было злорадства, лишь холодное, клиническое указание на симптом.

— Действуйте, революционеры, — он произнёс это слово без насмешки, как констатацию должности, — и следите за своим другом.

«Друг». Не «союзник». Не «товарищ по оружию». Конкретное, личное слово. Инстинкт, натренированный сотнями миссий, сработал раньше мысли. Акайо резко, почти с болезненной резкостью, повернул голову туда, где за три ряда от него, у колонны, должен был сидеть Кэзухиро.

И замер.

Кэзухиро сидел, согнувшись пополам. Его обычно невозмутимое, сосредоточенное лицо было искажено гримасой немой агонии. Губы плотно сжаты, чтобы не пропустить ни звука, но по бешено пульсирующей жиле на шее и судорожно впившимся в колени пальцам было ясно — внутри него бушевала буря боли. На его запястье, под манжетой дорогого пиджака, тускло светился предательский металл браслета. Он пульсировал тем же зловещим, болотным светом, что и сфера на сцене, будто отвечая на её зов. Это не был просто свет. Казалось, само вещество браслета ожило, сжимаясь, врастая в кожу, высасывая жизненную силу, Ки, волю — всё, что делало Кэзухиро самим собой.

— Я выведу его подышать свежим воздухом, — решительно, почти отрезая возражения, произнесла Минами. Её голос, обычно мягкий, был теперь низким и стальным. Она уже отодвигала своё кресло, её взгляд прилип к согбенной фигуре Кэзухиро, читая в его напряжённой спине всю глубину мучений.

— Что? Не надо, нас заподозрят! — шипением, полным паники и расчёта, возразил Акайо. Его мозг лихорадочно просчитывал варианты: внимание охраны, возможные агенты Кэнтаро, внезапное движение в разгар торгов за легендарный артефакт.

— Если он так и продолжит тут мучиться от боли, то нас намного раньше заподозрят в чём-то! — Минами обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул холодный, злой огонь. Это была не просто досада — это была ярость, направленная на бессилие. — Ты хочешь, чтобы его прямо здесь скрутило припадком? На всех глазах? Это будет красивее?

Их тихий, но страстный спор был резко прерван.

— Пускай идут, Акайо. — Данте произнёс это спокойно, не отрывая взгляда от сцены, где цифры взлетали с головокружительной скоростью. — Сенсоры всё равно сейчас направлены на артефакт и на кошельки тех, кто за него борется. Вас не заметят. — Он наконец посмотрел на Акайо, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде снисходительного понимания. — А мы пока с тобой поболтаем и посмотрим на шоу. Посмотрим… чем это всё закончится.

Его тон не оставлял пространства для дискуссий. Это был не совет, а констатация факта, произнесённая с уверенностью того, кто контролирует или, по крайней мере, отлично понимает правила этой игры. Минами, не дожидаясь дальнейших приказов, быстро и ловко, под видом заботливой спутницы, помогла Кэзухиро подняться. Опираясь на неё, он, сжав зубы, сделал шаг, потом другой, двигаясь к боковому выходу, задрапированному тяжёлым занавесом. Их уход был на удивление незаметным, словно их фигуры на мигу растворились в тенях и общем возбуждении.

И в этот момент голос Готамы, нарастающий от азарта, прорезал зал:

— Пятьдесят миллионов! Есть пятьдесят миллионов от господина в маске дракона! Пятьдесят один! Пятьдесят два!

— Такая силища, кто же такое выставил, капитан Ре? — пробормотал Хангвис, не сводя глаз с тепловизора, где сфера пылала ядовитым, аномальным холодом.

— Не знаю, — ответил Ре, его обычно невозмутимое лицо было омрачено глубокой складкой между бровей. — Но это явно сбивает нас с толку. Такой артефакт уж явно переключил наше внимание. Что-то тут не так… — Его голос стал тише, задумчивее.

— О чём вы? — отвлёкся Хангвис от экрана.

— Ты хоть раз видел сферу, в которой хранится Ихкона человека, который не так давно сгинул? Причём сгинул в такой… мясорубке? — Ре посмотрел на подчинённого, и в его взгляде читалась тревога профессионала, который чует подвох.

— Нет, капитан, — честно признался Хангвис.

— Вот я про то же. Усилить охрану. Немедленно. — Ре приказал, его тон не терпел возражений. — Передай капитану Пятого Отряда, чтобы удвоил, нет, утроил патруль по периметру дворца и проверил все подвалы и служебные тоннели. Это не аукцион. Это приманка.

— Слушаюсь! — Хангвис тут же приступил к передаче приказа, его пальцы замелькали над клавиатурой.

Тем временем, внизу Хитоси нервно дергал ногой.

— Я почувствовал еще один всплеск Ихконы, капитан Мисаки. — Сказал лейтенант Хитоси.

— Да, я тоже. — тут же последовал ответ от Мисаки.

Пиши по тексту не придумывай лишних имен

В этот момент, на крыше здания недалеко от дворца, капитан Пятого отряда замер, почувствовав то же самое. Волося у него на затылке встал дыбом. Это был не просто холодок — это был древний, животный ужас, просочившийся сквозь бетон и сталь города.

— Вы тоже это чувствуете, капитан? — убирая в сторону винтовку, спросил лейтенант Ренжи, стоявший рядом. Его голос дрогнул, выдавая напряжение.

Капитан медленно кивнул, его лицо в свете далёких неоновых огней стало каменным.

— Да, — ответил он коротко, и в этом слове был весь вес надвигающейся бури. Он повернулся к своим людям, собравшимся на крыше. — Что-то назревает. Это не по плану. — Он сделал паузу, вглядываясь в сторону дворца Имубэ, откуда исходил этот гнетущий импульс.

— Каков приказ? — вдруг послышался голос чуть выше, ленивый и слегка насмешливый.

На водонапорной вышке, чуть в стороне от основной группы, сидел ещё один лейтенант Пятого отряда, Рихард Вагнер. Его офицерский белый мундир был небрежно накинут на плечи, под ним — лишь чёрная футболка, заправленная в брюки. Длинные волосы до плеч и небольшая, неопрятная бородка подчёркивали образ отъявленного разгильдяя, но глаза, скрытые в тени, смотрели на капитана с холодной, ясной остротой.

— Вагнер... — пробормотал Ренжи, в его голосе смешались раздражение и привычная усталость от выходок напарника.

Капитан повернулся, и его белая, лишённая черт маска без эмоций уставилась сначала на Вагнера, потом на Ренжи.

— Вагнер, идешь со мной, — отчеканил капитан. — Ренжи, ты остаешься здесь. Твоя винтовка на ближней дистанции в давке будет бесполезна. Держи нас на прицеле, если увидишь угрозу извне. И будь готов к нашему сигналу.

— Увы, Ренжи, — с лёгкой, театральной грустью в голосе сказал Вагнер, спрыгивая с вышки с кошачьей грацией. Он на ходу натянул мундир, но даже застёгнутый, он сидел на нём с вызывающей небрежностью. — Сегодня вся слава, похоже, достанется мне. Не ревнуй.

Он щёлкнул языком и подошёл к краю крыши рядом с капитаном. Между ними не было лишних слов — лишь короткий, понимающий взгляд. Капитан кивнул, и они оба шагнули в пустоту, растворившись в темноте между крышами, двигаясь к дворцу бесшумно и стремительно, как два призрака, вызванные грядущей бурей.

Ренжи сжал приклад своей винтовки, наблюдая, как их силуэты исчезают. На его лице не было обиды, только сосредоточенная хмурость. Он поднял оружие, вглядываясь в прицел, сканируя уже не сцену аукциона, а тёмные переулки и крыши вокруг дворца, готовый к любому движению извне. Работа снайпера часто была работой ожидания. И сегодня, он чувствовал, ждать придётся недолго.