Молчание после слов Готамы было взрывным. Оно длилось ровно три секунды — время, отмеренное самим аукционистом, прежде чем с другой стороны сцены, из скрытой ниши, на таком же чёрном пьедестале поднялся Лот №1.

Это был не артефакт в привычном понимании. Под стеклянным колпаком лежала карта. Но не бумажная, а вытканная из тончайших серебряных нитей по ткани ночного неба. На ней светились созвездия, но не те, что известны астрономам. Это были созвездия магических лей-линий Империи на момент её основания. Карта-ключ, показывающая места силы, многие из которых были забыты или намеренно стёрты.

— Лот первый, — голос Готамы был ровным, как дикторский текст. — «Астральная картография Эпохи Рассвета», автор — Картограф Хью, Век XII. Начальная цена — пятьсот тысяч крон.

Цифра повисла в воздухе. И первым, кто нарушил тишину, был не крик, а щелчок. Механическая табличка с номером места поднялась в первом ряду. За ним последовали ещё два. Готама, не поворачивая головы, лишь скользнул взглядом по залу, фиксируя ставки.

— Шестьсот от места семнадцать. Семьсот от ложи «Северный ветер». Восемьсот от места сорок четыре.

Торги шли быстро, без эмоций, как биржевые сделки. Но в этой сухости крылась ярость. Карта была ключом к ресурсам, к забытым святыням, к рычагам влияния.

Внезапное движение: На балконе, где сидел министр архивов Ли Сяофэн, его рука, до этого лежавшая спокойно, дёрнулась. Старик не стал пользоваться табличкой. Он поднялся. Весь зал замер. Его голос, тихий и хриплый, тем не менее, прозвучал на удивление чётко:

— Один миллион крон. И моё личное заверение в предоставлении доступа к закрытым архивам Третьей библиотеки тому, кто откажется от дальнейших торгов в мою пользу.

В зале пронёсся шёпот. Это была не просто ставка. Это была политическая сделка, вынесенная на публику. Готама даже бровью не повёл.

— Ставка принята. Миллион крон и обязательство от места номер два на балконе. Есть ли продолжение?

Шёпот, пробежавший по залу, был подобен шелесту сухих листьев перед бурей — предвестником надвигающегося хаоса. Предложение министра висело в воздухе, соблазнительное и опасное. Доступ к Третьей библиотеке был не привилегией, а священным Граалем для любого учёного, мага или политика. Это была ставка не деньгами, а будущим влиянием, и она на мгновение парализовала зал.

Пауза длилась пять секунд. Камера в глазах Готамы мысленно фиксировала каждое микровыражение на лицах потенциальных конкурентов. Даже братья Кусакабэ, обычно невыразительные, обменялись едва заметным взглядом — для них информация из архивов могла быть дороже любой карты.

Именно в эту тишину врезался звук, похожий на сухой, ядовитый смешок. Он исходил не из зала, а из затемнённой ложи напротив балкона министра. Все взгляды, включая ледяные линзы Готамы, устремились туда.

Из тени ложи вперёд вышел человек. Не встал — вышел, сделав три неспешных шага к балюстраде, чтобы его все увидели. Это был советник Элиан, правая рука одного из могущественнейших военных кланов, соперничающего со ставленниками Деймоса. Его лицо было гладким и невыразительным, как маска дипломата, но глаза выдавали холодный, расчётливый ум.

— Простите, уважаемый министр, — его голос был сладковатым, как сироп, и оттого ещё более неприятным. — Но ваше предложение, при всей его… академической ценности, несколько… неконкретно. «Доступ» — понятие растяжимое. Час? День? Право на копирование? А главное — что гарантирует, что нужный фолиант не окажется «внезапно на реставрации», когда он понадобится?

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием.

— Я предлагаю нечто более осязаемое. Один миллион двести тысяч крон. Чистым имперским золотом, переведённым на любой указанный счёт в течение часа после окончания торгов. Никаких условий. Никаких будущих обязательств. Только карта. И только цена.

Это был классический удар деньгами по политике. Советник Элиан покупал не просто лот. Он покупал принцип: здесь и сейчас решают звонкие монеты, а не туманные обещания. Он бросал вызов не только министру, но и самой идее, что знание и статус могут конкурировать с наличностью.

Ли Сяофэн побледнел ещё больше. Его руки, лежавшие на балюстраде, сжались так, что костяшки побелели. Он был учёным, а не финансистом. Его состояние было в манускриптах, а не в слитках. Он понимал, что проигрывает. Но отступить сейчас — значит публично признать поражение своего клана и своего подхода к власти.

Готама парировал мгновенно, не дав напряжению спасть:

— Ставка перебита. Один миллион двести тысяч крон от ложи номер пять. Министр архивов, ваша ответная ставка? У вас есть десять секунд.

Тиканье невидимого секундомера стало слышимым в головах у всех присутствующих. В этот момент вмешался третий игрок.

Со своего места, не вставая, заговорил Джек «Молот» Хаммер. Он откинулся на спинку стула, положив ноги в кричащих розовых кедах на пустое соседнее кресло.

— Ой, ребята, ребята… Вы всё усложняете, — его голос был громким, нарочито простым, и этим он оскорблял изысканную атмосферу зала. — Старичок предлагает почитать книжечки. Чинуша предлагает гору золота. Скучно! Явно не понимают, что за штука лежит под стеклом.

Он сделал выразительную паузу, поймав на себе всеобщий взгляд — одни смотрели с презрением, другие с любопытством.

— Я предлагаю полтора миллиона. Но не просто так. — Он повернул голову и бросил взгляд на братьев Кусакабэ, сидевших в нескольких метрах. — И гарантию, что ни у кого из присутствующих не возникнет… внезапного желания оспорить моё право владения этой картой где-нибудь в тёмном переулке. Мои новые друзья обеспечат полный комплекс услуг по… охране активов.

Он не просто перебил ставку. Он радикально изменил правила. Он привнёс в изысканный зал аукциона грубую, криминальную реальность — угрозу физической расправы, оформленную как «услугу». И он публично, на глазах у всей имперской элиты и гвардии, нанял самых известных наёмных убийц в Империи. Это был беспрецедентный вызов. Не только другим участникам торгов, но и самой власти, охраняющей это мероприятие.

В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Готама на секунду замер, его алгоритмический разум обрабатывал это нарушение всех протоколов. Братья Кусакабэ сохраняли каменное спокойствие, но их молчание было красноречивее любых слов — оно было согласием.

Министр Ли Сяофэн медленно, будто против воли, опустился в своё кресло. Его битва была проиграна. Он не мог конкурировать ни с золотом, ни с угрозой насилия.

Советник Элиан стиснул зубы. Его клан был могущественным, но открытый конфликт с криминальным синдикатом, поддержанным такими профессионалами, как Кусакабэ, был не в его интересах. Он отвёл взгляд, демонстративно изучая каталог — жест капитуляции.

Готама выждал положенные десять секунд. Его серебряные глаза встретились с насмешливым взглядом Джека Хаммера.

— Ставка в полтора миллиона крон и… сопутствующее соглашение об охране от места сто двенадцать. Последние предупреждения?

Больше не было ни звука. Только тяжёлое, напряжённое дыхание.

— Торги закрыты. Лот номер один переходит к господину с места сто двенадцать. Поздравляем.

Удар молоточка прозвучал негромко, но отдался в зале глухим ударом по устоям. Первая битва была выиграна не знанием, не политикой и не чистым золотом. Её выиграла наглая, циничная сила, демонстративно плюнувшая в лицо всем неписаным правилам. И это задало тон на весь остальной вечер. Теперь каждый знал: на этом аукционе возможно всё. А стены, охраняемые белыми мундирами, были не гарантией порядка, а просто декорацией для новой, жестокой игры.

Тишина после ухода первого лота была не расслабленной, а натянутой, как тетива. Воздух звенел от невысказанных вопросов. Кто эта незнакомая аристократка, купившая позор двух кланов только для того, чтобы его сжечь? Каприз? Гениальный пиар? Или в её жесте скрывался намёк, понятный лишь избранным?

Готама Имубэ не давал времени на кристаллизацию догадок. Время — самый дорогой и невосполнимый товар. Его белые перчатки, похожие на щупальца призрака, коснулись панели управления.

— Лот номер два.

Пьедестал поднялся бесшумно. На нём, под куполом из оптически чистого кристалла, лежали две вещи. С первого взгляда они казались не связанными между собой.

Слева — ключ. Небольшой, выкованный из тёмной, почти чёрной бронзы, покрытый патиной веков. Его бородка была выточена в виде сложного, несимметричного узора, напоминающего спиральную галактику или застывший вихрь. На нём не было ни камней, ни надписей, лишь ощущение неестественной, сконцентрированной плотности.

Справа — замок. Вернее, то, что от него осталось: изувеченная, оплавленная скоба из того же тёмного металла, к которой крепились обломки дубовых щепок — остатки двери, которую он когда-то охранял. От скобы исходила едва уловимая, но назойливая вибрация, похожая на тихий, непрекращающийся стон.

— „Ключ и Замок Талвина“, — голос Готамы был ровным, но в нём впервые появился оттенок, близкий к почтительности. — Единственная уцелевшая реликвия из личной сокровищницы мага-архитектора Талвина, погибшего при загадочных обстоятельствах во время строительства Северной Цитадели Императора Кассия. Считается, что Талвин хранил в этой сокровищнице не золото, а чертежи, расчёты и, возможно, сами „семена“ архитектурных чудес, которые он так и не успел возвести.

Он сделал микро-паузу, давая информации осесть в сознании аудитории, прежде чем обрушить главное.

— Согласно легендам и фрагментарным записям, этот ключ открывает не просто дверь. Он открывает доступ к пространству, спрятанному между измерениями — к чертогам разума Талвина, где могли сохраниться его незавершённые проекты. Проекты, способные изменить облик городов, принципы обороны и, возможно, саму природу магической инженерии. Замок… — Готама указал на оплавленную скобу, — …является индикатором. Он вибрирует в присутствии подлинного ключа и останавливается, когда доступ получен. Однако сама дверь уничтожена. Местонахождение входа в чертоги Талвина — величайшая загадка. Начальная цена за ключ и индикатор — два миллиона крон.

Тишина, воцарившаяся в зале, была глухой, как в склепе. Это был не просто артефакт. Это был билет в миф. Владелец этого ключа получал шанс найти наследие величайшего архитектора в истории — наследие, которое могло сделать его дом или город неприступной крепостью, а его самого — творцом нового мира. Или же это могла быть блестящая, дорогостоящая мистификация.

Первая ставка пришла мгновенно, как удар кинжала.

Табличку поднял не кто иной, как герцог Хемиль, представитель клана Имубэ. Его лицо, обычно холодное и сдержанное, выдавало жёсткую решимость.

— Два миллиона двести тысяч, — произнёс он чётко. — Клан Имубэ имеет приоритетное право на изучение наследия, связанного с историей Империи.

Это была не просто ставка. Это было заявление о праве собственности. Он напоминал всем, в чьём доме они находятся.

Его тут же оспорил барон Вольфрам, глава могущественного торгового синдиката, чьи корабли бороздят все моря. Его интерес был практичен: чертежи Талвина могли революционизировать судостроение и портовую архитектуру.

— Два миллиона пятьсот, — бросил он, не глядя на герцога. — Наследие должно служить прогрессу, а не пылиться в частных коллекциях.

Но настоящая буря началась, когда в торги вступили силы, которых до этого не было видно.

С самой дальней, затемнённой ложи, где до этого не было ни движения, ни звука, раздался механический, лишённый тембра голос, усиленный вокодером:

— Три миллиона. От лица Консорциума „Новый Рассвет“. Наши исследователи готовы немедленно приступить к деконструкции артефакта и поиску пространственных аномалий.

В зале пронёсся испуганный шёпот. «Новый Рассвет» — таинственная, аполитичная корпорация, занимающаяся передовыми и часто этически сомнительными исследованиями. Их появление означало, что артефакт имеет научно-техническую ценность мирового уровня.

Следом, к всеобщему удивлению, встал Николай, игравший роль эксцентричного коллекционера. Он откашлялся и выпалил с напускной страстью:

— Три миллиона триста! Как коллекционер несбывшихся грёз, я не могу допустить, чтобы такой символ ускользнул! Моя коллекция неполна без ключа от двери, ведущей в никуда!

Его «ассистент» Тадаши изобразил панику, пытаясь оттащить «работодателя» за рукав, но все видели в этом лишь часть образа. На самом деле, ставка Николая была пробным шаром от Ансельма. Проверить, поднимет ли кто-то цену ещё выше, и оттянуть время.

И тут случилось неожиданное. Мисаки не сделала ставки. Но её «Глаз»-кулон вспыхнул таким ярким, болезненно-белым светом, что на мгновение ослепил ближайших гостей. Она пристально, с леденящей интенсивностью, смотрела на ключ, а её губы шептали что-то неразборчивое. Её лейтенант, Хитоси, повернул слепое лицо в ту же сторону, и его рука сжала эфес катаны так, что кожа на костяшках натянулась. Они что-то чувствовали. Какую-то аномалию, скрытую от всех.

На балконе Ре Миямото приоткрыл один глаз.

— Интересно, — лениво протянул он Хангвису. — Капитан Мисаки видит не потенциал, а угрозу. Она чувствует, что этот ключ может открыть не только чертоги Талвина. Может, и двери поопаснее.

Цена взлетела до четырёх миллионов, когда в борьбу вступил анонимный покупатель через доверенное лицо. Напряжение достигло предела. Казалось, герцог Хемиль вот-вот введёт своё право вето или вызовет гвардию.

И в этот момент Грин, сидевший рядом с Педро, под давлением нарастающей паники и под пристальным «взглядом» Хитоси, не выдержал. Он не сделал ставки. Он просто вскочил с места, как ужаленный, и выкрикнул, обращаясь больше к Педро, но на весь зал:

— Да вы с ума сошли! Это же… это чистейшей воды провокация! Ключ без двери? Это ловушка! Талвина убили не просто так! То, что он спрятал, убили, чтобы спрятать!

Его слова, полные искреннего, неподдельного ужаса, на секунду ошеломили всех. Он нарушил все правила. Он внёс в расчётный аукцион элемент иррационального страха.

Воспользовавшись этой заминкой, Готама, чьи алгоритмы оценили пиковое напряжение как риск для процедуры, быстро подвел итог.

— Последняя зарегистрированная ставка — четыре миллиона двести тысяч от доверенного лица ложи номер три. Торги закрыты. Лот номер два переходит анонимному покупателю.

Удар молоточка прозвучал, но не разрешил ситуацию. Он её законсервировал. Ключ и Замок Талвина ушли в тень, к неизвестному владельцу. В зале повисла тяжёлая, нездоровая атмосфера. Герцог Хемиль был в ярости, барон Вольфрам — раздражён, а представитель «Нового Рассвета» бесшумно растворился в ложе. Но главное — теперь все смотрели на Грина. На этого нервного, сорвавшегося молодого человека из «Астрал-Инвеста». Его вспышка могла быть истерикой… а могла быть утечкой информации. Информации о том, что ключ Талвина — не просто билет в миф, а билет в катастрофу.

В наушниках команды Ансельма раздался его голос, жёсткий и быстрый: «Грин, идиот. Но сработало. Отвлёк внимание. Мисаки и Хитоси заинтересовались теперь тобой. Педро, выводи его, успокой. Остальные, не двигайтесь. Настоящая цель приближается. И она куда страшнее, чем ключ от чьих-то чертогов».

— Были показаны всего лишь два лота, а напряжение уже чувствуется в воздухе, не так ли? — Акайо произнёс это тихо, с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Его взгляд, казалось, был прикован к пустому бокалу, но на самом деле он фиксировал каждое движение вокруг: как герцог Хемиль сжимает ручку кресла, как Мисаки медленно переводит свой аналитический взгляд с опустевшей сцены на всё ещё взволнованного Грина, как тени в ложах «Нового Рассвета» снова замерли в полной неподвижности.

— Это уж точно... — Кэзухиро отозвался, прикрывая рот рукой под предлогом сдержанного зевка. Его голос был беззвучным шёпотом, предназначенным только для Акайо и Минами. Под тёмными стёклами очков его глаза продолжали свою неспешную, методичную работу: сканирование секторов, оценка углов атаки, контроль за «Змеями» и теперь — за слепым Хитоси, чья голова была чуть повёрнута в их сторону. — Только это не просто напряжение. Это запах. Запах раскалённого металла перед ударом. Империя только что выставила на продажу свою совесть и один из своих величайших секретов. А теперь все в этом зале знают, что у каждого соседа либо нет совести, либо есть свои скелеты в шкафу, за которые он готов заплатить миллионы. Доверие испарилось. Остался только расчёт.

Минами не шевельнулась, но её пальцы мягко провели по горлышку хрустального флакона с духами, висевшего на её шее — заранее оговорённый жест, означавший «внимание, наблюдают».

— Грин совершил ошибку, — её шёпот был холодным и безоценочным, как констатация погоды. — Но Ансельм прав. Он стал громоотводом. Теперь их любопытство направлено на истеричного оценщика, а не на нас. Но это ненадолго. Как только следующий лот вызовет новый ажиотаж, про него забудут. Если, конечно, он не совершит ещё одной глупости.

В этот момент Педро, красный от смущения и играя свою роль обеспокоенного партнёра, уже вёл Грина к боковому выходу из зала, бормоча что-то о «приступе клаустрофобии» и «необходимости глотнуть воздуха». Их уход был замечен, но большинство, включая капитана Мисаки, после короткой оценки решили, что это просто слабонервный помощник, не выдержавший накала страстей. Слепой Хитоси, однако, на несколько секунд дольше задержал «взор» на удаляющейся паре, будто слушая не их оправдания, а стук их сердец.

На сцене Готама, бесстрастный, как автомат, уже давал сигнал к подъёму третьего лота. Механизмы загудели с новой силой.

— Мы должны быть готовы, — продолжил Акайо, его пальцы бесшумно перебирали складки программы аукциона. — Следующий лот может быть чем угодно.

Третий пьедестал раскрылся, и в его сердцевине, на алой бархатной подушке, лежал прямой, тяжёлый двуручный меч. Его тёмная, матовая сталь будто впитывала свет, а от гарды до острия шла единственная, глубокая зазубрина — шрам от последнего сражения. Воздух вокруг него вибрировал тяжёлым, немым гулом, от которого сжималось сердце.

— Лот номер три, — голос Готамы звучал как удар по наковальне. — «Воздаяние», личный клинок Капитана-Вечного Стража Торана «Незыблемого».

Имя прозвучало как раскат грома. Торан Незыблемый. Не просто герой, а столп. Командующий, который тридцать лет удерживал Орлиные Врата от орд варваров с Севера. Человек, который умер не от меча врага, а от яда, поданного за собственным праздничным столом по приказу завистливого придворного. Его смерть стала синонимом предательства, а его клинок — символом верности, растоптанной интригами.

— Клинок помнит каждую битву, — продолжал Готама. — По словам последних очевидцев, в руках того, чья воля достаточно сильна, он может… направлять руку, подсказывая точные блоки и удары, почерпнутые из опыта Торана. Но он также помнит яд и измену. Его аура может подавлять волю слабых и притягивать… тени прошлого. Начальная цена — два миллиона крон.

Тишина была гробовой. Это было оружие, пропитанное славой и проклятием одновременно.

Первой нарушила молчание леди Илдико, командующая современным гарнизоном Орлиных Врат, женщина с лицом, высеченным ветрами высокогорья.

— Два миллиона пятьсот тысяч, — её голос, привычный командовать над пропастью, не дрогнул. — Этот клинок должен висеть в Зале Героев крепости. Как залог того, что мы помним. И как предостережение тем, кто думает, что спину Стража можно поразить ядом, а не сталью.

Её ставка была вызовом имперскому двору, тем, кто до сих пор в тени.

Её немедленно оспорил барон Люциус Мол», потомок того самого придворного, которого молва считала заказчиком убийства Торана. Молодой, изысканно одетый, с лицом, на котором застыла маска высокомерной скуки.

— Три миллиона, — сказал он, играя перстнем с фамильной печатью. — История — это грязь, которую потомки вынуждены отмывать. Я выкуплю эту… реликвию недоразумений. И спрячу её там, где её болезненные фантомы никому не смогут навредить. Возможно, переплавлю на что-то полезное.

Его слова были ледяным плевком на могилу героя. Он покупал клинок не для почитания или использования, а для уничтожения памяти, для окончательного стирания позора своего рода.

С третьего ряда поднялся старый оружейник Боргар. Его руки, кривые от ревматизма и покрытые ожогами, сжались в кулаки.

— Три миллиона пятьсот! — выкрикнул он, и в его голосе слышалось отчаяние мастера. — Вы слышите?! Металл поёт! Это «поющая сталь» Тёмных рудников, секрет её ковки утрачен! Это не оружие — это последний урок великого кузнеца! Его нельзя вешать на стену и нельзя уничтожать! Его нужно изучать! Дай мне его, и я восстановлю утраченное знание!

Но самый неожиданный участник торгов сидел среди гостей. Это был Томас «Камень», немой ветеран, служивший под началом Торана в последние годы. Лицо, изборождённое шрамами и ожогами, пара жёстких, пронзительных глаз. Он не мог говорить, но когда Готама назвал цену, он встал. Медленно, с трудом, будто каждая кость стонала. Он снял с шеи единственную ценность — медальон «За оборону Врат», выбитый из простого железа, и положил его на пустое кресло перед собой. Затем он вынул из-под плаща потрёпанный кошель и высыпал на сиденье горсть серебряных монет — всю свою пенсию за годы. Он не назвал суммы. Он предложил всё, что у него было. Его молчаливый жест, полный немой ярости и тоски, был сильнее любых миллионов.

Зал замер. Даже барон Мол на секунду потерял дар речи. Здесь, среди звонкого золота и политических расчётов, вдруг прозвучала подлинная, невысказанная цена памяти.

Именно в этот момент, пользуясь потрясением, свой голос возвысил Джек «Молот» Хаммер. Он сидел, развалившись, и щёлкая зажигалкой.

— Четыре миллиона, — лениво бросил он. — Мне нравится его… история. Драматичная. Трагичная. Отлично подойдёт для нового кабаре «У разбитого героя», что я открываю в порту. Представьте: танцовщицы, световые эффекты, а этот меч — центральный экспонат. Будем продавать коктейль «Яд предателя». Хи-хи.

Его цинизм, наложенный на только что произошедшую сцену с ветераном, вызвал в зале волну немого, кипящего возмущения. Даже самые алчные аристократы смотрели на него с отвращением.

На этом фоне реакция Хитоси прошла почти незаметно. Слепой лейтенант лишь чуть сильнее наклонил голову в сторону ветерана Томаса, а затем — в сторону меча. Его пальцы на эфесе катаны сжались так, что хрустнули суставы. Он чувствовал не магию, а боль. Глухую, старую боль отчаяния немого солдата и яростную, острую боль оскорблённого металла. Они резонировали в унисон, создавая звук, который слышал только он.

Готама, чей бесстрастный фасад впервые дал микротрещину (его взгляд на мгновение задержался на медных монетах ветерана), объявил:

— Четыре миллиона от места сто двенадцать. Последние предупреждения?

Ветеран Томас закрыл глаза. Его плечи опустились. Барон Мол злорадно ухмыльнулся. Леди Илдико смотрела на Джека Хаммера с таким холодным обещанием возмездия, что даже он слегка екнул.

Удар молоточка прозвучал. «Воздаяние» было продано.

Но в этот раз в зале не было азарта или делового удовлетворения. Была тяжёлая, гнетущая тишина стыда. Величайший клинок величайшего стража Империи только что был куплен для циничного балагана. И вся имперская элита, со всеми её деньгами и влиянием, позволила этому случиться. Они продали не просто меч. Они продали последние остатки посмертной чести того, кто когда-то спас их всех. И теперь каждый чувствовал грязь этой сделки на своих руках.

Николай сидел, откинувшись на спинку кресла, и медленно вращал бокал с виски, наблюдая, как золотистая жидкость лениво стекает по стенкам. Его обычно насмешливые глаза были сейчас прикрыты тяжёлыми веками, но в уголках губ играла не весёлая, а горькая, уставшая усмешка.

— Мда, бедный дедуля... — произнёс он тихо, почти про себя, но в тишине зала его слова были слышны соседям. — Никакого уважения. Отдал всё — медальон, пенсию, последнюю горсть меди. А ему в ответ — циничный смешок и идея для коктейля. Хорошо устроились тут все. Очень... культурно.

Его голос звучал ровно, но в нём не было обычного балагурства. Была спрессованная годами ярость, принявшая форму ледяной, усталой констатации. Он видел таких «дедулек» слишком много — на полях сражений, в госпиталях, в трущобах, куда Империя сбрасывала отработанный человеческий материал.

Рядом Тадаши не отрывал пристального взгляда от Готамы, чьё бесстрастное лицо было последним бастионом порядка в этом море морального разложения.

— Он знал, куда шёл, Николай, — ответил Тадаши.

— Следующий лот... - продолжил Готама.