— Акайо! Акайо!

Голос отца, обычно такой твёрдый, сейчас звучал с оттенком беспокойства, разносясь по просторным, слабо освещённым коридорам родового поместья Сугияма.

— Уже бегу, папа! — отозвался десятилетний Акайо, сорвавшись с лестницы, где он до этого украдкой наблюдал за бурей за окном. Его босые ноги бесшумно шлёпали по прохладному полированному паркету.

Он влетел в огромную, пахнущую кедром и жареным мясом кухню. За массивным дубовым столом, в свете висячей медной лампы, сидел его отец, Сугияма Исао. Сорокалетний мужчина с лицом, изборождённым не столько возрастом, сколько заботами, доедал ужин. Длинные, с проседью волосы были собраны в небрежный хвост. В его позе чувствовалась усталость, но взгляд, поднятый на сына, оставался острым, анализирующим.

— Где ты торчал весь день? — спросил Исао, отложив палочки. В его голосе не было гнева, только усталое ожидание правды, которую он, похоже, уже знал.

— Г-гулял, пап, — ответил Акайо, невольно потупив взгляд, играя краем своей простой рубашки.

— Гулял. И с кем же, позволь поинтересоваться?

— С ребятами… из приюта на холме. Мы… мы теперь друзья! — лицо мальчика внезапно озарила робкая, но искренняя улыбка.

Исао замер на секунду. Что-то в его строгом выражении дрогнуло, смягчилось.

— Да ты что? Уже друзьями стали?

— Да!

— Понятно… — Исао кивнул, и в его глазах на миг промелькнуло что-то сложное — смесь облегчения и новой, более глубокой тревоги. — Ладно, ступай. Но не засиживайся допоздна с книжками.

Акайо кивнул и выскользнул из кухни, оставив отца наедине с тишиной и полутьмой. Только скрип его стула нарушил покой. В этот момент в дверном проёме возникла женская фигура в белом шелковом халате.

— Мияко, как день? — спросил Исао, уже снова погружаясь в свои мысли.

— Плодотворно, — её голос был ленивым и бархатистым. Она подошла к буфету, наливая себе воды. — Проснулась, прочла пару глав, посмотрела на дождь… А у тебя? Я слышала, у Акайо друзья объявились.

— Только что хвастался. Мальчишки из приюта Таками.

Мияко обернулась, её красивое, спокойное лицо выразило лёгкое удивление.

— Серьёзно? Он обычно так замкнут… Ни с кем не сходился. А тут сразу «друзья». Удивительно.

— Честно говоря, я… рад, — Исао откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу, в этом жесте было столько усталости, что Мияко нахмурилась. — Ужасно рад. И ужасно виноват.

— Что гложет тебя, Исао? — она подошла, положив руку ему на плечо.

— Я испортил ему детство, — тихо сказал он, глядя в пустоту. — Запер в этих стенах. Сделал из него затворника, маленького солдата без войны. Огромную ошибку совершил.

— У тебя не было выбора, дорогой. Мы все в долгу перед Ансельмом. И… я надеюсь, Акайо когда-нибудь сам это поймёт.

— Ансельм сообщил, — Исао понизил голос до шёпота, будто стены могли слышать, — что Деймос вышел на след ещё одного фрагмента Медальона.

Лицо Мияко помрачнело.

— И каков план?

— Прямого удара нет. Мы ещё слишком слабы. Даже если бы смяли гвардию… сам Деймос… — Исао безнадёжно махнул рукой. — Он оставил бы от нас мокрое место. Но знаешь, что сейчас мучает меня больше всего? Я хочу, чтобы Акайо был просто счастлив. Сегодня, когда он рассказал о друзьях… это тронуло меня до глубины души. Я не хочу втягивать его в эту трясину. Хочу, чтобы у него было нормальное детство. Без наших войн, без наших страхов.

— Я понимаю, милый. Но можем ли мы дать ему это сейчас? — её голос звучал печально.

— Не знаю, — просто ответил Исао. Он встал, подошёл к жене, крепко обнял её и поцеловал в лоб. — Ладно, я пойду. Ты только не засиживайся. Выспись.

— Постараюсь.

Он вышел, его шаги медленно затихли в коридоре. Мияко осталась стоять у стола, глядя на его нетронутую тарелку, а потом — в тёмное окно, за которым бушевала ночь.

На следующее утро (на самом деле — уже ближе к полудню) тяжёлый, настойчивый стук в парадную дверь вырвал Исао из беспокойного сна. Он открыл глаза, увидел сквозь щели ставней полуденный свет и пробормотал проклятие. Накинув халат, он спустился в прихожую и распахнул дверь.

На пороге, залитый слепящим светом, стоял Таками. Броня его была чиста, но лицо казалось высеченным из гранита, а вокруг него воздух слегка вибрировал, пахнущий грозой.

— Что, только проснулся? — спросил Таками, и в его голосе не было обычной едкой насмешки. Была только усталая серьёзность.

— Да, — хрипло ответил Исао, пропуская его внутрь. — Проходи.

Они сидели на кухне. Между ними стоял чайник, но ни к чему не прикасались.

— В чём дело, Таками? — спросил Исао, чувствуя ледяной ком в желудке.

— Ночью разгромили группу «Феникс». Всю. Десять человек. Кайто лично возглавил зачистку. Никто не ушёл. Ни единого шанса на отход.

Тишина в кухне стала гробовой. Исао сидел неподвижно, только пальцы его, сцепившиеся на столе, побелели.

— Они… вышли на них через меня?

— Пока нет. Но это вопрос времени. Они ищут утечку. И найдут. — Таками наклонился вперёд, его глаза сверлили Исао. — Уезжай, Исао. Сегодня же. Я помогу. Организуем побег, укрытие… что угодно.

— В этом нет смысла, — тихо, но твёрдо ответил Исао.

— Какого чёрта?! — Таками вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Если они вычислят тебя, тебя не просто убьют! С тобой и с твоей семьёй сделают так, что смерть покажется милостью!

— Акайо только-только нашёл друзей, — сказал Исао, и его голос прозвучал странно отстранённо, будто он говорил о чём-то самом важном в мире. — Настоящих. Он вчера улыбался. По-настоящему.

Таками застыл, его ярость схлынула, сменившись горьким пониманием.

— Твои мальчишки?

— Да, мои.

— Отлично, — кивнул Исао. — Значит, он в безопасности. Хоть с ними.

— Пойми, твоя жизнь сейчас — наш ключевой актив! Мы и так потеряли лучших! Потерять тебя — это крах! — голос Таками снова стал жёстким, но теперь в нём звучала не злость, а отчаяние.

— Я буду делать свою работу. До конца. Пока они сами не упрутся в меня лбом. И да… — Исао посмотрел прямо в глаза Богу Грома, — позаботься об Акайо. Если что…

— Я отказываюсь, — отрезал Таками, и эти слова прозвучали холоднее зимнего ветра.

Исао опешил.

— Что?

— Я уже дал клятву. Одному человеку. Позаботиться о его детях. Я не могу… не хочу брать на душу ещё одну такую клятву. Хочу, чтобы ты сам вырастил своего сына. Сам увидел, каким он станет.

Он резко развернулся и направился к выходу. На пороге обернулся.

— Подумай, Исао. Подумай о том, чтобы сохранить жизнь. Его и свою. Это не трусость. Это единственный разумный ход.

Дверь закрылась. Исао подошёл к окну, выходящему в сад. Вдалеке, у старого дуба, трое мальчишек — его сын и два брата Хиаши — что-то азартно строили из веток. Смех Акайо, чистый и беззаботный, долетал сквозь стекло.

— И что же мне делать? — прошептал он в тишину пустого дома. Ответа не было.

Тем временем «друзья» наслаждались редким днём без тренировок. К вечеру они забрели на старый, покосившийся пирс на окраине поместья, где тихая речка отражала багрянец заката. Сидели, свесив ноги, с удочками, которые больше служили поводом для безделья.

— Быстро день-то пролетел! — заметил Акайо, сосредоточенно насаживая червяка.

— Ещё бы! — воскликнул Тадаши. — Без Таками и его адских упражнений время летит как птица!

— Просто сегодня был выходной, вот и всё, — с усмешкой сказал Кэзухиро. — А то обычно к этому времени ты уже на последнем издыхании, братец.

— Неправда! — фыркнул Тадаши, но краска на его щеках выдавала смущение.

— Ещё какая правда!

— Отстань!

Акайо наблюдал за их перепалкой с лёгкой улыбкой.

— А я вот обычно целыми днями дома торчу. Друзей раньше не было, да и мы недавно переехали. Даже не надеялся с кем-то подружиться… а тут вы.

— У тебя тоже не было друзей? — с искренним удивлением спросил Кэзухиро.

— Нет. А у вас?

— Не-а, — покачал головой Кэзухиро. — Только мы вдвоём. Ну и Таками, куда ж без него. Старый ворчун, вечно на взводе.

— Я бы так про Бога Грома не говорил, — тихо заметил Акайо. — Да ещё про своего учителя.

— Да его же тут нет! — махнул рукой Тадаши. — Наверное, опять по своим таинственным делам шастает. Всё меньше на нас времени тратит.

— Обидно? — спросил Акайо.

— Немного. Хотя привыкли уже, — вздохнул Кэзухиро. — Вечно только командует да злится. И всё!

— И всё! — подхватил Тадаши.

В этот момент воздух позади них содрогнулся. Запахло озоном и холодным камнем. Дышать стало тяжело, будто атмосфера внезапно стала гуще. Медленно, как в кошмаре, они обернулись.

За ними, скрестив руки на груди, стоял Таками. Его лицо было непроницаемо, но по краям губ играла опасная, тонкая усмешка. Глаза сверкали, как два куска грозового неба.

— Полагаю, — произнёс он, и каждый слог отдавался лёгким гулким эхом, — что я вас сильно раздражаю, не так ли?

Трое мальчишек замерли, кровь стыла в жилах.

— Ну что ж… — Таками медленно разжал руки, и между его пальцами с сухим треском запрыгали голубые искры. — Давайте исправим это недоразумение, друзья мои!

Последние слова прозвучали с леденящей душу, ехидной весёлостью. И мир взорвался светом и грохотом.

Это не была тренировка. Это было чистое, безудержное возмездие в форме стихии. Таками не двигался с места. Он правил пространством вокруг пирса. Молнии — тонкие, жгучие, ослепительные — били не в них, а в сантиметрах от пяток, взрывая песок, вонзаясь в воду, опаливая края одежды. Он гонял их по берегу, загонял в кусты, выкуривал оттуда новыми разрядами, его низкий, раскатистый смех смешивался с их визгами и воплями. Это был ужас. Но и дикая, запретная азартная игра, где на кону стояло лишь их достоинство и, возможно, целостность причёсок.

Через несколько минут, которые показались вечностью, трое поверженных, закопчённых, мокрых и абсолютно счастливых от того, что остались живы, стояли на коленях перед своим сенсеем.

— П-простите нас, Таками-сенсей! — выдохнул Кэзухиро, уткнувшись лбом в траву. — Мы больше не будем! Мы ценим тебя! Ты лучший учитель!

— Да-да! Лучший! — захлёбываясь, подхватил Тадаши. — Мы просто… дураки!

Таками стоял перед ними, дыхание его было ровным, на лице не было и тени усталости. Только удовлетворённая, хищная усмешка.

— Обидели вы меня, — сказал он, скрестив руки. — Глубоко. Мой стареющий педагог-ческий дух пострадал.

— Мы исправимся! — хором завопили они.

— Пожалуй, стоит дать вам шанс… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Встать. И бегом домой. А завтра… — его голос снова приобрёл стальную твердость, — завтра вас ждёт тренировка, которая покажется вам раем по сравнению с этим. Теперь вы знаете, что такое настоящее давление. Дисциплина покажется вам милостью. Всё поняли?

— Да, сенсей! — они вытянулись в струнку, едва сдерживая дрожь.

— Тогда марш. И да пребудет с вами страх перед моим недовольством.

Они бросились прочь, не оглядываясь, оставляя за собой лишь примятую траву и запах озона.

Таками смотрел им вслед, и его улыбка медленно угасла. Его взгляд нашёл одинокую фигурку Акайо, который, отстав от братьев, печально брёл к своему дому.

«Что же ты делаешь, Исао?» — пронеслось в голове у Бога Грома, и в этой мысли была вся горечь беспомощности.

— Не отвлекаю? — тихий голос прозвучал прямо за его спиной.

Таками не обернулся.

— Ансельм.

— Что ответил Исао?

— Отказался, — коротко и ясно сказал Таками. — Наотрез.

— Чёрт.

— Я не знаю, как его переубедить. Он упрям, как осёл. Вылитый Изана в молодости. Два сапога пара. И мальчик… он унаследовал силу матери. Силу Богини Вод. Нам нельзя его терять. Как и Хиаши.

— Я понимаю. Но Исао всегда был таким. Он будет бороться до конца, даже если это ценой его семьи.

— Рискуя жизнью своего ребёнка? Ты считаешь это правильным? — Таками наконец повернулся, и в его глазах бушевала молчаливая буря. — Война — это наша участь. Но дети… они должны быть вне её. Я его, если надо, силой отправлю к Гильгамешу. Пусть живёт в его дворце, в безопасности.

— Таками, — мягко сказал Ансельм. — Исао не был на твоём месте. Ему не понять той цены, которую ты заплатил. Цены, которую ты теперь хочешь уберечь от других.

Таками замолчал. Слова попали в цель. Он отвернулся.

— Если у меня получится… будет лучше для всех. Ладно, пошли. Бруно, наверное, уже вернулся. А у нас дел — невпроворот.