Время остановилось. Вернее, оно застыло, превратившись в густой, горький на вкус воздух, наполненный частицами пепла. Они стояли на краю поляны — четверо обожжённых, измотанных бойцов и двое спасённых, но беспомощных тел. Перед ними, там, где ещё несколько часов назад стоял дом Таками — их последнее пристанище, их крепость, их хрупкий мирок, — теперь зияла чёрная, дымящаяся рана на теле земли.

Все стояли в оцепенении. Не от усталости, а от шока, глубже любого физического изнеможения. Они просто вглядывались в то, что ещё недавно было домом. А теперь… Груда. Груда обугленных, почерневших балок, торчащих под противоестественными углами, как сломанные кости гиганта. Развороченный камень фундамента, обнаживший землю под ним. Ничего живого. Ничего целого. Воздух был густым, тяжёлым, он обжигал лёгкие не жаром, а едкой горечью гари, смерти и необратимости.

Кэзухиро не мог вымолвить ни слова. Его рот был открыт, губы дрожали, но звук не шёл. Из груди вырывались лишь беззвучные спазмы, судорожные вздохи, больше похожие на предсмертные хрипы. Он сделал шаг вперёд. Ноги, только что нёсшие его через ад, теперь предали. Они подкосились, и он рухнул на колени в мягкую, ещё тёплую золу перед руинами. Руки бессильно упали на землю. И тогда слёзы, которые он сдерживал всю долгую ночь — через боль, через ярость, через страх за брата — хлынули наружу. Не тихие струйки, а поток, беззвучный и безудержный. Они текли по его запылённому, исцарапанному лицу, смывая сажу и оставляя грязные, солёные борозды. Его плечи тряслись.

— Мне не нужно было никуда идти… — его голос родился наконец, но это был не голос. Это был сдавленный, разбитый шёпот, полный такой саморазрушительной ярости и вины, что от него похолодело даже Инупи. — Я… я во всём виноват… Это я… я всё уничтожил… Его дом… Его убежище… Всё… Из-за моей… моей глупой, детской жажды помочь… Я всё сжёг…

— Хватит нести эту чушь! — резко, почти грубо оборвал его Акайо, поправляя на своём плече бесчувственное тело Минами. Его собственное лицо было серым от усталости, но глаза горели. — Если бы не ты, эти двое уже были бы мёртвы! Или хуже! Их бы продали, как скот! Ты их спас чёрт возьми! Ты услышал о чужой беде и бросился помогать! Это не «уничтожил»! Это — защитил!

— А Тадаши?! — Кэзухиро поднял на него дикий, полный чистого, животного ужаса взгляд. Слёзы текли, но в глазах теперь горел огонь паники. — Где мой брат?! Таками сказал, что они в безопасности! ГДЕ ОНИ?! — Он закричал последние слова, его голос сорвался на визг.

— С Тадаши всё в порядке! — твёрдо, не оставляя места для сомнений, выдохнул Акайо. — Ты слышишь меня? ВСЁ В ПОРЯДКЕ.

— ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?! — Кэзухиро вскочил, его кулаки сжались, золотистые искры заплясали на окровавленных костяшках. — ТЫ ЕГО ВИДЕЛ?!

— Потому что с ним был Таками, — Акайо не отступил ни на шаг, его голос стал стальным. — Ты действительно думаешь, что старик, переживший десятки войн, «Бог Грома», допустил бы, чтобы с твоим братом что-то случилось? Он скорее сам превратил бы этот лес в стеклянное поле, чем позволил бы кому-то до него дотронуться. Они в безопасности. Я в этом уверен.

Кэзухиро замер, дыхание его всё ещё было прерывистым. Логика Акайо, холодная и неумолимая, начала пробиваться сквозь панический туман.

— Тогда… где они? — он вытер лицо грязным рукавом, оставив ещё больший размазанный след. Попытка взять себя в руки была мучительной, но он пытался.

— Там, куда мы и направлялись с самого начала, как только вытащили вас из того ада, — Акайо слабо, устало улыбнулся, и в уголках его глаз на мгновение мелькнула та самая искра надежды, что держала его на ногах всю ночь. — Пошли. Нас уже ждут. Здесь делать нечего.

---

**Затерянная станция. Рассвет.**

Путь до пункта назначения занял около часа на полупустом, дребезжащем пригородном поезде. Они ехали молча, глядя в окна на мелькающий в предрассветной мгле пейзаж, постепенно сменявшийся на всё более дикий и заброшенный. Когда они сошли на маленькой, затерянной в глуши станции, состоявшей из одной платформы и покосившегося фонарного столба, их взорам открылась картина, не сулящая никакой надежды.

Деревушка. Вернее, то, что от неё осталось. Небольшие, почерневшие от времени и непогоды домики с прогнувшимися крышами стояли на почтительном, будто испуганном расстоянии друг от друга. Их соединяла лишь одна пыльная, утоптанная песчаная тропа. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь далёким карканьем вороны. Заброшенность витала в воздухе, гуще пепла. Единственным строением, которое хоть как-то выделялось на этом унылом фоне, была небольшая, но странно ухоженная деревянная церковь. Её тёмные стены из брёвен были целы, а высокий, острый шпиль устремлялся в бледнеющее небо, словто последний палец, указывающий вверх, к чему-то, чего уже нет.

— Ладно, — Акайо вздохнул, переводя взгляд с церкви на хрупкую фигуру Хикари, которую нёс на руках Инупи. — Сначала нужно доставить девочек в госпиталь. И нам самим привести себя в порядок.

Он кивнул в сторону одного из немногих каменных зданий на окраине деревни. Госпиталь, в отличие от остальных построек, выглядел не просто целым — он выглядел новым и крепким. Его белые, оштукатуренные стены и аккуратная тёмно-коричневая черепичная крыша резко контрастировали с общей аурой запустения и decay. Казалось, он был перенесён сюда из другого, благополучного мира.

Войдя внутрь, они оказались в просторном, чистом холле с высокими потолками. Воздух пахло антисептиком, воском для пола и… спокойствием. В центре холла стояли несколько кожаных кресел, а в дальнем конце массивная дубовая лестница с резными перилами вела на второй этаж.

— Так, нам нужно найти главврача или… — начал Акайо, осматриваясь.

— Я уже здесь, Акайо.

Голос был спокойным, ровным, без суеты. Он раздался сверху.

На лестнице, на самой её середине, опершись локтем о перила и заложив одну ногу за другую, стоял молодой человек в белоснежном, идеально отглаженном медицинском халате. Его руки были спрятаны в карманах тёмных, casual брюк. Он смотрел на них сверху вниз, и его лицо было невозмутимым.

— Хару! — радостно, с облегчением воскликнул Инупи, и его измученное лицо озарила первая за много часов искренняя, почти детская улыбка.

Доктор — Хару — медленно, не торопясь, спустился вниз. При ближайшем рассмотрении он оказался молодым, лет двадцати пяти, невысокого роста, с худощавым, интеллигентным телосложением. На его прямой нос были надвинуты круглые очки в тонкой серебряной оправе, за стёклами которых прятались умные, спокойные, проницательные глаза цвета тёплого ореха. Его тёмно-русые волосы были аккуратно уложены на пробор, и лишь одна, резко выделяющаяся белоснежная прядь спадала на лоб, контрастируя с остальными. Под расстёгнутым халатом виднелась простая тёмно-серая водолазка. На левой руке поблёскивали изящные серебряные часы с тёмным циферблатом.

— Рад видеть вас, друзья мои, — его голос был ровным, деловым, но в нём, в самой глубине, слышалась искренняя, тихая теплота. Он смотрел на их изодранную, окровавленную одежду, на бледные лица, но его взгляд не выражал ни шока, ни жалости — только профессиональную оценку.

— Слушай, у нас тут двое раненых, одна в тяжёлом состоянии, вторая… — начал торопливо Инупи.

— Я уже всё вижу, — Хару мягко, но твёрдо прервал его. Он вынул руку из кармана — длинные, тонкие, ухоженные пальцы хирурга. И совершил легкое, едва заметное движение.

Воздух в центре холла *зашевелился*. Из ниоткуда, словто из самого пола, поднялись и сгустились миллионы мельчайших песчинок. Они собрались, сформировав большую, но удивительно аккуратную и детализированную руку из мелкого, чистого песка. Рука парила в воздухе, не рассыпаясь. Она плавно подплыла к Акайо и Инупи и бережно, с невероятной нежностью, приняла тела Минами и Хикари, обхватив их, как люлька.

— Спальня номер три свободна. Я проведу первичный осмотр, — сказал Хару, и песчаная рука, неся свой бесценный груз, поплыла в сторону одного из коридоров.

— А вы, — он повернулся к троим оставшимся, и его взгляд остановился на Кэзухиро, — кажется, не представили мне вашего нового спутника.

— Это Хиаши Кэзухиро, — жестом, полным усталости и гордости одновременно, представил его Акайо.

— Очень приятно, — Кэзухиро машинально, из вежливости, склонил голову. Его ум был ещё там, в дыму и пепле.

— Меня зовут Хару. Я местный врач, — он ответил лёгким, едва заметным кивком. — Будем знакомы. И, судя по всему, вам тоже требуется помощь. Но сначала — самые тяжёлые.

— С ними… — Кэзухиро сделал шаг вперёд, его голос снова дрогнул. — С ними всё будет хорошо? Девушка… сестра… она вся горела…

Хару посмотрел на него прямо. Его взгляд через стёкла очков был безоценочным, но твёрдым.

— Я проведу необходимое обследование, сделаю всё, что в моих силах, и сообщу вам результаты, как только будет что сообщать, — сказал он без ложных обещаний, но с такой уверенностью в собственных силах, что стало чуть спокойнее. — Так что не тревожься пока, Кэзухиро. Я сделаю всё возможное. А невозможное… постараюсь сделать возможным. Это моя работа.

— Спасибо вам… — прошептал Кэзухиро, и в этих двух словах была вся глубина пережитого за ночь ужаса, вины и теперь — слабой, дрожащей надежды.

— Не благодари, — Хару уже поворачивался, следуя за своей песчаной манипуляцией. — Это моя работа. А теперь, полагаю, вас ждут в другом месте. Увидимся позже. И, Инупи… — он бросил взгляд на огненного бойца, — …пожалуйста, постарайся не поджечь моё здание. Оно мне нравится.

Инупи смущённо ухмыльнулся.

Проводив доктора взглядом, троица вышла обратно в холодный предрассветный воздух.

— Офигеть… — наконец выдохнул Кэзухиро, глядя на закрытую дверь госпиталя. — У него… способность к песку? Такой… медицинской?

— Ага, — кивнул Инупи, зажигая (в стороне от здания) крошечное пламя на пальце, чтобы согреть руки. — Хару — лучший хилер из всех, кого я знаю. И не только хилер. Говорят, он так тонко чувствует материю, что может песчинкой чистить артерии или собирать раздробленные кости. Буквально. Ну, и что он мёртвых возвращать умеет — это, конечно, байки, но…

— Заткнись, Инупи, не городи чепухи, — вздохнул Акайо, но в его голосе не было раздражения, только усталость. — Но то, что он лучший в своём деле, и что он здесь — это абсолютная, стопроцентная правда. Без него половины нас тут бы не было.

— А кто нас ждёт? — спросил Кэзухиро, когда они приблизились к тёмному силуэту церкви. Её шпиль теперь казался ещё выше на фоне светлеющего неба.

— Сейчас увидишь. Приготовься.

Акайо толкнул массивную дубовую дверь с чёрным железным кольцом вместо ручки. Она подалась неохотно, со скрипом. Внутри было темно и пахло старым деревом, воском и пылью. Но вопреки ожиданиям, не было церковных рядов, алтаря или витражей. Вместо них в центре просторного зала с высокими потолками и голыми каменными стенами стоял длинный, грубо сколоченный дубовый стол, заваленный картами, бумагами и чертежами. За ним, спиной к ним, сидел всего один человек, изучая какую-то схему при свете керосиновой лампы.

И тут раздался крик. Не громкий. Сдавленный, полный такого облегчения, что сердце Кэзухиро остановилось, а потом забилось с бешеной силой.

— **КЭЗУХИРО!**

Это был голос. Тот самый голос, который он боялся больше не услышать никогда. Голос, ради которого он прошёл через ад.

— **ТАДАШИ!**

Братья бросились друг к другу через пол зала, не замечая ни стола, ни стульев. Они сцепились в крепких, почти отчаянных, дрожащих объятиях. Кэзухиро впился пальцами в спину брата, чувствуя под тканью его живые, целые лопатки. Тадаши обхватил его так, будто боялся, что это мираж.

— Ты… ты даже не представляешь, что мы пережили! — Кэзухиро смеялся, и этот смех переходил в рыдания. Он отстранился, чтобы посмотреть на лицо брата, тронуть его щёку, убедиться, что это не сон.

— И мне есть что рассказать! — лицо Тадаши тоже было мокрым от слёз, но на нём сияла улыбка — первая настоящая улыбка за долгое время. — Ты не поверишь, кто нас спас и куда мы попали!

К ним, отойдя от стола, медленно подошёл Таками. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на них. На его суровом, изборождённом шрамами лице было непривычное, мягкое выражение. Кэзухиро посмотрел на своего учителя, и все слова — благодарности, вопросы, отчёты — застряли у него в горле комом. Вместо них он просто шагнул вперёд и обнял старого воина. Обнял так, как обнимал брата — крепко, отчаянно, вкладывая в это объятие всё своё облегчение, весь свой страх и всю свою немую благодарность.

— Спасибо… — наконец прошептал он, уткнувшись лицом в грубую ткань робы Таками. — Спасибо, что спас его. Что защитил.

— Это мой долг, — голос Таками был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. Он положил свои тяжёлые, мозолистые ладони на плечи Кэзухиро. — Я дал слово. И я не мог не защитить его. Никогда.

В этот момент за столом поднялся тот самый человек, что сидел там. Его движение было плавным, уверенным. Осанка — прямой, как шпага, спина. И даже в полумраке его взгляд, упавший на Кэзухиро, был властным, оценивающим, лишённым суеты. В нём читалась привычка командовать, но не тиранить. Привычка нести бремя.

— Ну что ж, — произнёс он, и его голос, бархатисто-низкий, уверенно заполнил всё пространство каменного зала, не нуждаясь в повышении тона. — Добро пожаловать. Добро пожаловать в наше скромное убежище. И, позвольте сказать, добро пожаловать в Революционную Армию, Хиаши Кэзухиро.

Кэзухиро оторвался от Таками и уставился на незнакомца. Мужчина был одет просто — тёмные штаны, сапоги, серая рубашка с закатанными рукавами. Никаких украшений, никаких знаков отличия. Но от него исходила аура такой естественной, ненавязчивой власти, что она ощущалась физически.

— Простите… — Кэзухиро сглотнул, прочищая голос. — А вы… кто?

— Прошу прощения за столь позднее представление, — человек слегка, почти незаметно склонил голову. Жест был вежливым, но не подобострастным. — Меня зовут Ансельм. Ансельм Сэптимум. Я — наследник Императорского престола Божественной Империи. По крайней мере, по крови. А по факту… — он обвёл рукой зал, стол, их всех, — …лидер этой небольшой, но, я надеюсь, растущей организации.

Кэзухиро замер. Имперский наследник? Здесь? В этой заброшенной церкви, в компании беглецов и изгоев? Его мозг отказывался складывать пазл.

— Откуда… откуда вы меня знаете? — нахмурился он. — Тадаши рассказал? Или Таками-сенсей?

Ансельм улыбнулся. Это была странная улыбка — в ней не было ни высокомерия, ни фальши. Была глубокая, почти ностальгическая грусть и… узнавание.

— Нет, друг мой. Мы с тобой уже встречались. Очень-очень давно. Ты, наверное, не помнишь. Тебе было года четыре, не больше. А мне… — он вздохнул, — …мне тогда казалось, что я уже всё понимаю в этом мире. Как же я ошибался.