Золото. Не цвет, не материал — наваждение. Оно заполняло пространство, давило на психику, слепило рассудок. Им были выложены стены, от пола до самого расписного потолка, где в облаках пародии на рай резвились золотые же херувимы. Им были покрыты массивные колонны, каждая толщиной с дубовый ствол, упиравшиеся в это ослепительное небо. Оно текло по полу сложной мозаикой, изображающей покорённые народы, приносящие дары. И в центре этого лихорадочного, удушающего великолепия, на подиуме из чёрного мрамора, стоял массивный, чудовищных размеров позолоченный трон. На нём, будто маленькая, драгоценная и жалкая куколка, восседал земной бог, Император Ульрих Сэптимум IV.

Его лицо, некогда, возможно, благородное, теперь было маской из бледного воска, изрезанной глубокими бороздами не столько лет, сколько паранойи и абсолютной власти. Корона на его голове — не символ, а орудие пытки из чистого золота, инкрустированная кровавыми рубинами, — была столь тяжела, что, казалось, медленно вдавливала его череп в пурпурные бархатные подушки трона. Плащ того же цвета, длиной в несколько метров, расшитый золотыми драконами, пожиравшими самих себя, струился по ступеням, как запёкшаяся кровь. Но самым жутким, самым откровенно безумным элементом его облачения была кираса. Не простая броня, а шедевр ювелирного кошмара. На нагруднике с болезненной точностью была вычеканена крошечная девочка. Она улыбалась, а в руках её, сложенных на груди, сжимала единственный всплеск цвета во всей этой желтизне — алую, как только что пролитая кровь, розу. Лепестки её казались влажными.

— Такуя Ватанабэ! — голос императора, низкий, властный и пустой, как эхо в склепе, гулко разнесся под сводами, не оставляя места для возражений, для воздуха, для жизни. — Ты разжалован из капитанов! Лишён всех регалий, всех титулов, всей чести! Твоё имя будет вычеркнуто из анналов Империи!

У подножия трона, на холодном золоте пола, стоял на одном колене Такуя. Его белоснежный парадный мундир был в пыли и помятых складках, словно он не шёл, а полз сюда. Лицо, обычно надменное и уверенное, было мертвенно-бледным, капли пота стекали по вискам, смешиваясь с пылью. Он дрожал — не от страха смерти, а от унижения, от крушения всего, что составляло смысл его существования.

— Ваше Божественное Высочество, умоляю, выслушайте… — его голос, обычно такой громкий, был сдавленным шёпотом. — Если бы не этот… Он был не один! С ним был Бог Грома! Легенда! Я…

— Молчать!— император ударил кулаком по подлокотнику трона. Удар был негромким, но от него по золоту пробежала трещинка. — Ты ослушался моего личного приказа! Твоё своеволие, поставило под угрозу выполнение задачи, важной для будущего всей Империи! Ты думал о своей гордыне, когда должен был думать о долге!

Рядом с троном, застыв в стоической, безупречной позе, стоял Ямадо Кайто. Его лицо было высечено из гранита, каждая мышца зафиксирована. Но в глубине тёмных, как жерла вулканов, глаз читалась настоящая буря — слепая ярость, горькая, обжигающая досада и леденящий стыд. Он понимал вину своего подчинённого. Понимал глупость и амбиции, погубившие операцию. Но он не мог принять этот публичный позор, это уничижение, которое Такуя, как часть его Гвардии, навлёк на них всех. Его Гвардия была его семьёй, пусть и уродливой, и семью не выставляют на поругание.

Внезапно тяжёлые, дубовые двери в самом конце зала, украшенные барельефами страданий, с глухим, скорбным стоном распахнулись. Не было скрипа — был звук, похожий на вдох гигантского зверя. В проёме, залитом светом из коридора, возникла высокая, невероятно худая фигура в тёмном, струящемся плаще. Солнечный свет не касался его, будто обтекая стороной. Это был Деймос. Его шаги были бесшумными, но каждый отдавался в сознании присутствующих ледяным эхом.

— Ваше Высочество, — его голос был тихим шелестом сухих, мёртвых листьев под ногами в пустом осеннем лесу. Он не повышал тона, но заставил даже воздух в зале замереть. — Позвольте мне внести предложение. Наказание, на мой взгляд, недостаточно сурово.

Ульрих медленно, с трудом повернул голову, словто корона мешала движению. Его взгляд, тусклый и водянистый, упал на Деймоса.

— Деймос? Ты здесь? Твоё появление… всегда предвещает бурю.

— Буря уже случилась, государь. Я был проинформирован о провале. И считаю, что простое разжалование — это непозволительная, опасная мягкость. Это сигнал другим о безнаказанности.

Кайто не выдержал. Его каменная маска треснула. Он сделал шаг вперёд, нарушив протокол, его тень упала на Деймоса.

— Деймос! — его голос прогремел, сотрясая золотые подвески люстр. — Он служил Императору! Он солдат Империи, а не твой раб! Ты не вправе вершить его судьбу!

Деймос неспеша, будто у него была вечность, повернул голову к Кайто. Капюшон скрывал его лицо, но из темноты скользнул взгляд. Он был лишён всего человеческого — тепла, эмоций, даже злобы. Он был просто констатацией факта, холоднее абсолютного нуля.

— Ещё как вправе, главнокомандующий, — прошелестел он. — Твой «капитан» упустил того, кто является ключевым элементом в моей… в нашей операции. Его личные интересы перевесила интересы Империи. Следовательно, именно я определяю, кто заслуживает продолжения службы, а кто… является изъяном, подлежащим удалению. Я требую казни. Немедленной и показательной.

— КАЗНИ?! — рёв Кайто был полон такого неистовства, что несколько придворных в задних рядах попятились. Его руки, сжатые в кулаки, вспыхнули алым, инфернальным светом. От них повалил едкий, серный дым, и воздух над ними заколебался от адского жара. — Ты смеешь?! НЕ СМЕЕШЬ!

— ОСТАНОВИСЬ, Кайто.

Голос прозвучал тихо. Но он перекрыл всё. Это был голос Императора. Ульрих смотрел не на своего разъярённого главнокомандующего, а на Деймоса. И в его потухших, стариковских глазах что-то промелькнуло — не сила, не гнев. Быстрый, как вспышка, животный страх? Или холодный, бездушный расчёт? — Я… согласен. Казнь утверждаю. Пусть будет так.

Мир для Кайто не просто рухнул. Он обратился в пепел, развеянный ледяным ветром. Он онемело смотрел на Ульриха, своего повелителя, человека, за которого он проливал кровь, которого защищал. Его губы шевельнулись, но не издали звука. Его взгляд, потерянный, скользнул вниз, на Такую.

Такуя поднял голову. Слёз не было. Было хуже — полное, абсолютное крушение всей его вселенной. В его глазах, которые всегда горели яростным огнём, теперь была только пустота отчаяния и немое, детское недоумение от предательства. Предательства тем, кому он отдал всё. Он смотрел на Кайто, и в этом взгляде был вопрос: «Почему?»

— С вашего позволения, — Деймос склонил голову в почтительном, театральном поклоне, — я приведу приговор в исполнение немедленно. Дабы не откладывать и… не мучить осуждённого ожиданием.

Император молча, устало взмахнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

Деймос повернулся к Такуе. Его движение было обманчиво плавным. Из складок тёмного плаща, будто вырастая из самой тени, появился его клинок. Он был не длинным, а тонким, узким, как игла для подкожных инъекций, и матово-чёрным, не отражавшим света.

Вспышка. Не блеска стали, а просто движение, слишком быстрое для глаза.

Лезвие вошло в грудь Такуи с тихим, противным, хлюпающим звуком, каким входят в спелый фрукт. Не было грохота, крика, борьбы. Такуя лишь дёрнулся, его глаза на мгновение осветились шоком, а затем… ничего. Тело, лишённое воли и жизни, тяжело рухнуло на золотые плиты, издав глухой стук. Алая кровь медленно, не спеша, стала растекаться по жёлтому фону, создавая чудовищный, сюрреалистичный контраст.

Кайто, преодолевая оцепенение, которое сковало его хуже стали, бросился вперёд. Он упал на колени рядом с телом, перевернул Такую на спину. Рука, которая ещё час назад могла превратиться в стальное лезвие, теперь была просто холодной, тяжёлой плотью. Глаза бывшего капитана были открыты, смотрели в потолок, но в них не было ничего. Пустота. Окончательная и бесповоротная. Лужа крови медленно добиралась до колен Кайто, пропитывая ткань его штанов тёплой, липкой влагой.

Деймос наклонился. Не к телу. К самому уху Кайто. Его шёпот был тише падения пылинки, но каждое слово впивалось в мозг, как отравленная игла:

— Твоя новая задача, главнокомандующий… чтобы никто. Никто и никогда. Не узнал правды. Ни о причинах провала, ни о… моём участии. Придумай красивую историю. Гибель при исполнении. Засада повстанцев. Что угодно. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро. — Если правда всплывёт… я начну не с тебя. Я начну с твоих людей. С твоих капитанов. Одного за другим. И только когда от твоей Гвардии останутся кровавые обрывки… я закончу тобой. Приятного дня, главнокомандующий.

И он выпрямился. Его плащ колыхнулся, и он пошёл прочь. Его шаги не было слышно. Только отдалённый скрип закрывающихся дверей нарушил гробовую тишину зала.

Кайто остался на коленях. Он не слышал шёпота придворных, не видел безучастного взгляда Императора. Он смотрел на кровь. На своих руках. На руках, которые только что горели яростью, но не сумели защитить. И на безжизненное лицо того, кого он считал своим — пусть трудным, пусть глупым — но своим.

Сомнения. Те самые, что он годами давил в себе, топил в дисциплине, в долге, в вере в «высшие цели Империи», теперь навалились на него всей своей чудовищной, невыносимой тяжестью. Они кричали в его ушах, царапали изнутри. Он был слепцом, который наконец увидел бездну у себя под ногами. И понял, что стоит на её самом краю.

---

**Подземелье Башни. Глубокой ночью, спустя несколько часов.**

Скрип старого лифта был похож на предсмертный хрип. Он нарушил не просто тишину — он нарушил саму ткань мрака, висевшего в сырых каменных коридорах подземной тюрьмы. Воздух был густым, как кисель, от запаха плесени, стоячей воды, экскрементов и медленного разложения надежды. Свет одинокого факела в руке Кайто выхватывал из тьмы решётки камер, за которыми прятались или молча смотрели тени былых людей.

В самой дальней камере, в самом сердце этого каменного чрева, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Он был прикован к стене массивными цепями, впивавшимися в запястья и лодыжки. Его тело было истощено до состояния скелета, обтянутого синевато-бледной, покрытой грязью и старыми, почерневшими кровоподтёками кожей. Волосы, некогда, наверное, гордые, висели грязными сосульками. Но в его глазах, глубоко запавших и смотрящих в никуда, всё ещё тлела искра. Не надежды на спасение. Искра непокорённого разума. И ярости.

Скрип остановился. Шаги по коридору. Факел осветил решётку.

— Кайто! — хриплый, сорванный голос огласил камеру смехом. Смехом, в котором не было ни капли веселья, только издёвка и горечь. — Что вдохновило навестить меня в моих скромных апартаментах? Императорская милость окончательно иссякла, и наша совесть Империи ищет нового советчика в этих гостеприимных стенах?

— Заткнись, Сатоши, — голос Кайто был пустым, безжизненным. Он остановился перед решёткой, и свет факела выхватил его лицо — постаревшее за один день, с глубокими тенями под глазами.

— О, какой ласковый! — Сатоши дернул цепями, заставив их звякнуть. — И что же привело сюда наше сиятельство? Пришёл насладиться видом, как твой бывший противник, последний из клана Фудзита, медленно превращается в удобрение для этих благословенных камней?

— Этим утром, — сказал Кайто, не глядя на него, — казнили Такую Ватанабэ. Лично. По приказу Деймоса.

Смех в камере оборвался. Воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем смех. Цепи звякнули снова, когда Сатоши медленно, с трудом поднял голову. Его взгляд, мутный от лишений, вдруг стал острым, сфокусированным, как лезвие.

— Жаль пацана, — наконец процедил он, и в его голосе не было злорадства. Была усталая констатация. — Мы скрещивали клинки. Однажды. Он был силён. Глуп, но силён. Но тебе-то что? Ты пришёл не для того, чтобы поплакаться у моей решётки о потере очередного своего щенка.

— У меня есть предложение, — сказал Кайто, и наконец посмотрел ему в глаза.

— Какое ещё предложение? Мне предложить веревку, чтобы не мучиться? — сарказм вернулся, но стал тоньше, опаснее.

— Я хочу, чтобы ты стал новым капитаном Пятого отряда. Занял место Такуи.

Громовой, откровенно издевательский хохот огласил каменный мешок, отразился эхом от стен.

— Ахахаха! О-хо-хо! — Сатоши захлёбывался смехом, цепляясь за стену. — Ты совсем спятил, Кайто? Сошёл с ума от власти? Я?! Капитан королевской гвардии?! Я, который резал твоих солдат как свиней?! Я, который последний из клана, уничтоженного по приказу твоего драгоценного Ульриха?! Я никогда не стану королевским псом! Я не присягал твоему позолоченному идолу на верность и не присягну!

— Я понимаю, — Кайто сказал это тихо, но твёрдо. — Ты не хочешь предавать идеалы своей погибшей семьи. Свою честь. Но это, Сатоши, твой единственный шанс. Единственный шанс выйти отсюда. Не просто живым. С оружием в руках. С властью. С возможностью… что-то изменить.

— Я лучше сгнию здесь, в своей собственной моче, чем надену эту позорную, вылизанную униформу! — проревел Сатоши, и его истощённое тело напряглось от ярости. — Лучше пусть черви съедят мои глаза, чем я увижу в них отражение имперской кокарды!

Кайто тяжело вздохнул. Звук этого вздоха был полон такой усталости, что даже Сатоши на мгновение смолк.

— Такую убил Деймос, — произнёс Кайто, и каждое слово было как камень, падающий в глубокий колодец. — Лично. Ударом в сердце. В тронном зале. За то, что провалил задачу, важную для него.

Сатоши замолчал. Полностью. Даже его дыхание замерло. Его сжатые в кулаки руки, покрытые струпьями, задрожали. Костяшки побелели. Он смотрел на Кайто, и в его глазах бушевала буря — ненависть, отчаяние, и… понимание. Жуткое, леденящее понимание.

— И ты… — он начал, и его голос был теперь просто шёпотом, полным яда. — И ты всё ещё служишь ему? После этого? Ты действительно настолько слеп? Или настолько труслив? Деймос перережет всех вас. Одного за другим. Как стадо смирных, тупых овец. А твой драгоценный Ульрих… — он горько, беззвучно усмехнулся. — Он всего лишь марионетка. Красивая, позолоченная, но марионетка. В его руках дергают верёвочки из тени. Ты всё ещё веришь, что он ведёт Империю к светлому будущему? — Сатоши наклонился вперёд, насколько позволяли цепи, и его горячий, зловонный шёпот достиг уха Кайто. — Если Деймос осуществит то, что задумал… мы все станем трупами. Все. Ты, я, твои капитаны, твой Император, эти идиоты-придворные. Ни мы, ни Мировое Правительство с его бумажками и угрозами… ничто не сможет его остановить. Он играет в другую игру, Кайто. И мы все в ней — пешки, которым грозит быть сметёнными с доски.

— Подумай, Сатоши, — Кайто отступил от решётки. Его тень заколебалась. — Если передумаешь… если захочешь не просто умереть, а успеть что-то сделать… скажи охране. Одно слово. Я вытащу тебя отсюда. Официально. Как нового капитана.

Ответом был плевок. Точный, хлёсткий. Он приземлился на начищенный до зеркального блеска сапог Кайто и медленно сполз вниз. Сатоши опустил голову, его спина сгорбилась. Диалог был окончен.

— Пошёл ты. К чёрту. И к своему Императору, и к твоей продажной Гвардии.

Кайто развернулся. Его шаги по каменному полу были тяжёлыми и одинокими. Эхо уплывало в темноту впереди него.

— Помни, Кайто! — крикнул ему вдогонку Сатоши, и в его голосе снова зазвучала прежняя, неистовая сила. — Время на исходе! Ты либо часть решения, либо часть помоек, в которые он всех нас сметёт! Очнись! Очнись, пока не стало слишком поздно! Пока он не пришёл и за тобой!

Двери лифта с лязгом и скрежетом закрылись, отсекая крик. В камере снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь каплями воды где-то в трубе и тяжёлым дыханием узника.

Но теперь в глазах Сатоши Фудзиты, помимо привычной усталости и ненависти, горел новый огонь. Не просто ярость выжившего. Слабая, едва теплящаяся, но упрямая надежда. Надежда на то, что семя сомнения, которое он только что бросил в треснувшую душу главнокомандующего, не умрёт. Что оно найдёт хоть каплю влаги в этой каменной пустыне и даст ростки. Ростки изменений. Или, на худой конец, ростки такого хаоса, в котором даже Деймос может споткнуться.

Он откинул голову назад, ударився затылком о холодный камень, и закрыл глаза. Впервые за долгие годы на его измождённых губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую, как полынь, но улыбку. Игра только начиналась. И теперь у него, похоже, появился неожиданный, весьма сомнительный союзник.