Последние дни августа больше не дышали жаром; они вздыхали устало, отдавая воздуху прохладу и горьковатый аромат увядающей листвы. Утреннее солнце уже не было тем неумолимым властелином, каким являлось в июле. Теперь его лучи пробивались в комнату братьев робко, словно украдкой, окрашивая миллионы пылинок в танцующий золотой песок и ложась тёплыми прямоугольниками на грубые половицы.

— Э-э-э, Тадаши… закрой шторы, а? — Кэзухиро, не открывая глаз, глубже зарылся лицом в подушку, пахнущую мылом и детством. Он пытался удержать последние обрывки сна, где не было ни мучительных тренировок, ни гнетущего чувства инаковости.

— Сам встань и закрой… — прорычал из-под горы одеяла голос Тадаши. — Я тут принял идеальную позу. Сдвинуться — значит всё испортить. Нарушить баланс мироздания.

Их спор, как и многие другие, разрешила не логика, а тётушка Айлин. Она ворвалась в комнату не как человек, а как явление природы — с энергией внезапного утреннего урагана. Дверь распахнулась с таким треском, что, казалось, содрогнулись стены.

— Вы совсем с ума посходили, мальчишки?! — её голос, обычно мягкий, сейчас резал воздух, как наточенный нож. — Сколько можно валяться?! Уже ПОЛДЕНЬ на дворе! Солнце в зените!

— Тётушка… можно ещё пять минуточек? Всего пять? — Кэзухиро приоткрыл один глаз, умоляюще глядя на её силуэт в дверном проёме. В этом взгляде была вся детская хитрость и надежда на чудо.

— Какие ещё минуточки?! — она всплеснула руками. — Весь приют уже давно позавтракал, полы помыл, а вы тут дрыхнете, как сурки после спячки! Немедленно встаём, умываемся — и за стол! Или… — она сделала драматическую паузу, — …останетесь без второго завтрака. Совсем.

Угроза была понятна, проста и действенна лучше любого сложного будильника. С неохотными, душераздирающими стонами, больше похожими на предсмертные хрипы, братья выползли из своих тёплых крепостей-постелей.

Час спустя, сытые овсянкой с яблоками и приведённые в относительный человеческий вид, они вышли во двор. День стоял ясный, по-осеннему пронзительный и прозрачный. Воздух был чист и звонок, ласковый ветерок шелестел пожелтевшими листьями, а птицы устраивали прощальные, лихорадочно-радостные концерты перед долгим путешествием на юг. Двор кипел беззаботной жизнью: кто-то азартно гонял потрёпанный кожаный мяч, кто-то с визгом носился в догонялки, образуя вихрь из коротких штанишек и растрёпанных волос.

Но братья Хиаши стояли в стороне. Они были незримым, но ощутимым островком в этом бурлящем море детского веселья. Другие дети инстинктивно обходили их стороной, не приближаясь ближе чем на несколько метров. Может, из-за их замкнутого, «не такого» вида. Может, из-за частых, изматывающих тренировок с суровым, пугающим сенсеем, о котором ходили странные слухи. А может, дети просто чувствовали ту невидимую стену, которую вокруг них возвёл сам Таками, — стену обречённости и особой, страшной судьбы.

Они устроились под своей яблоней — чахлой, но единственной, дающей тень в этом углу. Молча, спиной к шуму, они глядели в бездонную, холодную синеву неба, где уже плыли первые перистые облака-когти.

— Чё делать будем? — наконец спросил Тадаши, скучно чертя палкой на земле замысловатые, бессмысленные узоры.

— Хз… — Кэзухиро пожал плечами, и в этом жесте была вся тоска бесконечного, ничем не заполненного дня свободы. Свободы, которая была похожа на тюрьму. — Во что-нибудь бы поиграл… — вздохнул Кэзухиро.

— А во что? — в голосе Тадаши пробилась слабая, но живая искорка надежды. Может, брат придумал что-то грандиозное?

— Не придумал… — Кэзухиро опустил голову. Потом вдруг оживился. — Слушай! А пошли на речку? На ту, что за лесом?

— Одних? — Тадаши посмотрел на него, будто тот предложил украсть паровоз. — Тётя Айлин нас живьём съест! С кожей и волосами!

— Да она в своей комнате радио слушает, свои дурацкие сериалы! — Кэзухиро зашептал, его глаза загорелись азартом заговорщика. — Мы — туда, быстренько, пока никто не видит! Искупаемся — и обратно! Она даже не хватится!

— Ты уверен? — Тадаши посмотрел на брата не с сомнением, а с той смесью страха и жажды приключений, которая движет всеми мальчишками на свете.

— Абсолютно! Обещаю! Честное пионерское! Давай, только туда-обратно, стрела!

— Ладно… — Тадаши сдался, и его собственные глаза засветились тем же огнём. — Пошли.

Они сорвались с места, как две пущенные из лука стрелы, и пустились к дальнему углу двора, к старому, покосившемуся забору из тёмных, прогнивших досок. Это был их тайный проход в большой мир, их лазейка из царства правил и обязанностей. Но едва они подбежали к заветной щели, раздался противный, скрипучий, до боли знакомый голос.

— Эй, куда это вы, аристократы, собрались, а?

Кэзухиро замер и тяжело, со всей душой, вздохнул.

— Чёрт… Идиллия кончилась.

Перед ними, расставив ноги и заложив руки за спину, стоял Вакатсу. Пухлый, коренастый пацан лет десяти, с лицом, которое всегда казалось немного одутловатым от злости. Его голову, коротко стриженную «под ноль», венчали торчащие уши. Зелёные, как болотная тина, глаза излучали чистейшее, неподдельное злорадство. Одежда на нём была поношенной, штаны в заплатках на коленях, но держался он с видом хозяина положения.

— Я спрашиваю! — повторил он, выдвинув вперёд подбородок.

— Вакатсу, — Кэзухиро брезгливо поморщился, стараясь звучать максимально спокойно. — Какое вообще твоё дело? Иди своими делами занимайся. Играй в мяч, или что ты там обычно делаешь.

Тадаши невольно прижался к спине брата, стараясь стать как можно меньше.

— А ты чего за спину прячешься, Тадаши? — фыркнул Вакатсу, и его губы растянулись в неприятной ухмылке. — Боишься? Маменькин сынок?

— Я тебе сказал — вали. Пока целый, — голос Кэзухиро стал ниже, в нём появились стальные нотки, услышанные от Таками.

— Ты МНЕ угрожаешь? — лицо Вакатсу расплылось в ещё более широкой, торжествующей ухмылке. Он обернулся, будто ища одобрения у невидимой публики. — Щас я тебе объясню, малявка, как со старшими и уважаемыми людьми разговаривать надо!

— Это не угроза, — Кэзухиро сделал шаг вперёд, слегка отодвигая Тадаши за себя. — Это дружеский совет. Уйти. Пока можешь уйти своими ногами.

— Всё, Кэзухиро, хана тебе! — Вакатсу перестал ухмыляться. Его лицо стало злым и сосредоточенным. — Давно хотел тебя проучить! Высокомерный урод!

И он бросился вперёд. Неуклюже, с размаху, как разъярённый бычок. Но Кэзухиро, которого Таками гонял по десять часов в день, отреагировал не думая. Он не отпрыгнул. Он встретил атаку. Левой рукой поймал летящий кулак, правой ногой сделал чёткую, отработанную подсечку. Вакатсу, не ожидавший такого, с глухим, нелепым *«буф!»* приземлился на пыльную землю, подняв облачко пыли.

— У тебя ещё есть шанс отстать, — всё так же спокойно, но уже с лёгкой усталостью в голосе сказал Кэзухиро. Он не хотел драться. Ему просто хотелось к речке.

— Да пошёл ты к чёртовой матери! — завопил Вакатсу, унижение сделало его голос визгливым. Он ловко вывернулся, вскочил на ноги и снова ринулся в атаку, на этот раз пытаясь обхватить Кэзухиро за талию.

На этот раз Кэзухиро встретил его жёстким, коротким ударом кулаком в солнечное сплетение. Удар был точным, выверенным — не чтобы покалечить, а чтобы остановить. Вакатсу ахнул, согнулся пополам, хватая ртом воздух, который никак не хотел входить в лёгкие.

— Ублю… док… мелкий… — просипел он, слюнявя губы.

— Последнее предупреждение, — сказал Кэзухиро, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная усталость от всей этой глупости. — Уйди.

Вакатсу, с трудом выпрямляясь, пошатываясь, попытался сделать вид, что собирается уходить. Но в его глазах мелькнула подлая искорка. Он резко дёрнулся, пытаясь ударить исподтишка. Кэзухиро был быстрее. Он не блокировал удар. Он контратаковал. Чёткий, резкий, прямой удар — и из расплющенного носа Вакатсу брызнула алая кровь, запачкавшая его грязную футболку.

— Ну что, доволен? — Кэзухиро развёл руки в стороны, показывая, что не хочет продолжать. Он смотрел не на Вакатсу, а на кровь на своих костяшках. Ему было противно.

— Пацаны! — взвыл Вакатсу, зажимая окровавленный нос и отступая. Его голос был полон не боли, а дикой, яростной обиды. — ЭЙ, ПАЦАНЫ! ИДИТЕ СЮДА!

И двор ожил по-другому. Мгновенно из-за углов сарая, из-за кустов смородины, из-за открытых окон столовой появилась шумная, возбуждённая толпа ребятни. Человек десять, может, двенадцать. Они смыкали кольцо, молчаливое и угрожающее. В их глазах не было злобы к братьям — был азарт стаи, почуявшей лёгкую добычу и развлечение.

«Проклятье…» — мелькнуло в голове у Кэзухиро ледяной иглой. Он почувствовал, как Тадаши схватил его за руку, пальцы брата были ледяными и дрожали.

— Доигрался, умник, — хрипло, сквозь зажатый нос просипел Вакатсу. Кровь текла у него между пальцев. — Щас мы вас тут вдвоём так размажем, что твоя тётка Айлин по кусочкам собирать будет!

Они сжали кольцо. Кэзухиро инстинктивно встал спиной к забору, прикрывая Тадаши. Его ум лихорадочно работал, оценивая расстояние, ища слабое звено. Но слабых звеньев не было. Была толпа. И в его душе впервые, по-настоящему, поселился холодный, липкий страх не за себя — за брата.

И в этот миг, самый безнадёжный, сверху, словно с небес, на спину Вакатсу свалилась тень.

Это было так быстро и неожиданно, что все застыли. Некто — худощавый, длинноволосый — приземлился Вакатсу прямо на спину, сбив того с ног во второй раз за сегодня. Пока толпа застыла в ошеломлённом бездействии, незнакомец, не теряя ни секунды, схватил Кэзухиро и Тадаши за запястья и рванул к пролому в заборе с такой силой, что братья едва успели вскинуть ноги.

— Держите их! Ловите! — проревел кто-то сзади, и погоня началась.

Они неслись через двор, обгоняя кусты, перепрыгивая через разбросанные игрушки. У самого пролома один из парней, самый быстрый, ухватился за футболку Тадаши. Тадаши вскрикнул от испуга. Но Кэзухиро, обернувшись на бегу, коротким, хлёстким ударом с разворота угодил преследователю прямо в челюсть. Тот отшатнулся, отпустил ткань. Втроём они, как барсуки, просочились в узкую щель в прогнивших досках, ободрав бока, и вывалились на свободу — на узкую тропинку, ведущую к лесу. Позади остались крики, но они уже неслись вперёд, к спасительной реке, сердцебиение в такт с частыми ударами кроссовок о землю.

Добежав до знакомого песчаного берега, они рухнули на землю, не в силах сделать ни шага. Воздух вырывался из их грудей горячими, рваными клоками. Река текла перед ними, спокойная и равнодушная, сверкая на солнце.

— Эй… — наконец смог выдавить Кэзухиро, поднимая голову к их спасителю. — Спасибо… что выручил.

— Да не за что! — новый знакомый сидел, обхватив колени, и улыбался во весь рот. Улыбка была такой искренней и простой, что даже страх начал отступать.

— А ты… откуда взялся? — спросил Тадаши, поправляя сбившиеся и порванные на плече штаны.

— Мимо шёл, — пожал плечами паренёк. Его длинные волосы цвета морской волны развевались на ветру. — Услышал крики. Решил глянуть, что за дела творятся. Увидел, что вас скопом давят… Ну, не мог же я пройти мимо! Не по-соседски как-то.

— Ясно… — Кэзухиро перевёл дух. — А как звать-то тебя?

— Меня Акайо зовут! — он назвал своё имя так, словно это было самое естественное дело на свете. — А вас?

— Я Кэзухиро, а это мой младший брат, Тадаши.

— Приятно познакомиться! — Акайо кивнул каждому, и в его голубых, как небо в этот день, глазах не было ни капли неискренности.

— Взаимно! — Кэзухиро впервые за этот день улыбнулся по-настоящему.

Перед ними сидел худощавый паренёк, на вид лет двенадцати. Самое запоминающееся в нём — это были волосы и глаза. Длинные, чуть вьющиеся волосы оттенка морской волны, собранные в небрежный хвост, и такие же ярко-голубые, живые, любопытные глаза, в которых плескалась сама река.

— Я тебя в приюте не видел, — начал Кэзухиро, приглядываясь. — Ты новенький?

— Не-а, — Акайо махнул рукой в сторону, противоположную реке. — Я тут рядом живу. Вон в том белом домике с синими ставнями. Сам.

— Понятно… — Кэзухиро кивнул, и ему вдруг стало неловко за своё «сам». — А мы как раз купаться собрались. Присоединяйся!

— А давайте! — Акайо вскочил на ноги, его лицо озарилось радостью. — Мне дома одному скучно, делать нечего! Мама на работе до вечера.

— Тогда слушайте правило! — Кэзухиро сбросил порванную футболку, и остатки страха улетучились. — Кто последний зайдёт в воду, делает десять отжиманий! Готовы?

Началась весёлая, спасительная неразбериха. Втроём они, смеясь и толкаясь, скинули одежду и наперегонки бросились в прохладную, объёмную воду. Она обожгла кожу, а потом обняла прохладой.

— Ха-ха! Тадаши последний! — завопил Кэзухиро, уже стоя по пояс в воде.

— Неправда! Акайо позже меня зашёл! — возразил Тадаши, брызгаясь.

— А вот и нет, я уже тут! — Акайо вынырнул прямо перед ним, фыркая.

Кэзухиро принялся брызгаться на брата. Тот ответил тем же. Акайо, смеясь до слёз, присоединился к водному хаосу, обливая обоих с головы до ног. Крики, смех, брызги — всё смешалось в единый, чистый, сиюминутный восторг. Вода смыла не только пыль и пот, но и остатки страха, напряжения, того вечного ощущения инаковости. Здесь, в реке, они были просто тремя мальчишками.

---

Вечер застал их на берегу. Они сидели на песке, уже остывшем, но ещё хранившем дневное тепло. Сидели, обсуждая всё на свете — от самых дурацких тем до самых важных. Солнце, как огромный раскалённый апельсин, медленно и величественно скатывалось за лесную опушку, окрашивая воду в багрянец и золото.

— Хорошо искупались, — с безмятежным наслаждением протянул Акайо, глядя на реку.

— Ещё бы! — Кэзухиро лёг на спину на песок, глядя на розовеющее, а потом и фиолетовеющее небо, где зажигались первые, самые смелые звёзды. — Как будто заново родился.

— Надо будет повторить! — сказал Тадаши, и в его голосе не было ни капли сомнения.

— Если получится… — Кэзухиро вздохнул, но уже без прежней горечи. — У нас же тренировки каждый день. Сенсей не любит, когда прогуливают.

— Вы тренируетесь? — Акайо поднял бровь, перекатывая в пальцах гладкий речной камень. — То есть, серьёзно?

— Ага, — кивнул Тадаши, строя из мокрого песка бесформенную крепость. — Драться учимся. Выживать. Всё такое.

— А кто учит? — спросил Акайо, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство.

— Бог Грома, — с полной серьёзностью ответил Кэзухиро. — Таками-сенсей.

— Погоди… Сам БОГ ГРОМА?! — глаза Акайо стали круглыми, как блюдца. Он смотрел то на одного, то на другого, пытаясь понять, не дурачат ли его.

— Да… Он строгий, — вздохнул Кэзухиро, но в этом вздохе уже не было прежнего страха, а было скорее уважение. — Железный. Но… справедливый. Никогда не наказывает просто так.

— Круто!.. — прошептал Акайо, и в его голосе зазвучал настоящий восторг. Он помолчал, а потом робко, почти неслышно, спросил: — А можно… я тоже? К вам? На тренировку?

Кэзухиро оживился, приподнялся на локте.

— Если он разрешит! — сказал он с внезапной уверенностью. — Он, конечно, бука, но… он не злой. Завтра у него спросим!

— Правда? — на лице Акайо расцвела такая яркая, такая беззаботная улыбка, что стало светло даже в наступающих сумерках. — Здорово! Я тоже хочу быть сильным!

— Эй, Тадаши, — Кэзухиро посмотрел на почти полностью потемневшее небо и сел. — Нас тётя Айлин убьёт. Пора. Уже давно пора.

— И мне тоже, наверное, — Акайо встал, отряхивая песок с потемневших от воды шорт. — Мама скоро вернётся.

— Было приятно познакомиться! — Кэзухиро и Тадаши уже подбегали к тропинке, ведущей обратно. — Эй, Акайо! — крикнул Кэзухиро, обернувшись.

— А?

— Давай дружить! — Кэзухиро одарил его своей самой широкой, самой солнечной, самой настоящей улыбкой. Улыбкой, которую он не показывал, кажется, никому в приюте. — Нормально так. Настоящие друзья.

— Конечно! — Акайо засмеялся, и его смех звенел в тишине наступающего вечера. — Дружить! Я всегда хотел друга!

— Отлично! Ну, нам бежать! До завтра!

— До завтра! Там, у забора!

Они разбежались в разные стороны. Братья, запыхавшиеся, с мокрыми волосами и совестью, подлетели к дому приюта. На крыльце, подобно мрачной, но ожидаемой статуе Правосудия, их поджидала тётушка Айлин. Она стояла, сложив руки на груди, и её лицо в свете фонаря было нечитаемо.

— И где это вы пропадали, молодые люди? — её голос был тихим, ровным и оттого ещё более грозным, чем утренний крик.

— Мы…

— Отвечайте! Немедленно и по очереди!

— Мы… на речке были… — выдавил Кэзухиро, потупив взгляд.

— Кто вам разрешил туда ходить одним?! Без спроса?! Вы хоть понимаете, что могло случиться?! — теперь в её голосе прорвался страх, и он был страшнее гнева.

— Нам просто скучно бы… — начал было Тадаши.

— Никаких «просто»! Никаких оправданий! — она перебила его, и её голос дрогнул. — Марш в комнату! Сию же секунду! И чтоб я вас до ужина не видела!

— Простите, тётушка Айлин, — хором, чуть слышно пробормотали они, пробираясь мимо неё внутрь, в пахнущий капустой и хлебом коридор.

— И завтра у нас с вами будет ОЧЕНЬ серьёзный разговор! — крикнула она им вдогонку, и дверь в спальню захлопнулась.

Братья скрылись в доме. Айлин осталась стоять на крыльце. Она подняла голову. На небе, в обрамлении уже ярких звёзд, сияла полная, круглая, как отполированная серебряная монета, луна. Её холодный свет лился на землю, на крышу приюта, на седые волосы женщины. И вдруг суровые, уставшие черты её лица смягчились. Уголки губ задрожали, а потом потянулись вверх, вырисовывая морщинки-лучики. Она тихо, едва слышно рассмеялась. Смехом глубокого облегчения, накопленной усталости и странной, смутной, но упрямой надежды. Она посмотрела в ту сторону, где за лесом текла река, где её мальчишки нашли не просто приключение, а, возможно, нечто гораздо большее.

И, наконец, повернулась, чтобы войти в тёплый, наполненный тихими вечерними звуками и запахом домашнего очага дом. Дом, где теперь, она чувствовала, что-то изменилось. Неисправимо и навсегда.