Жара висела над тренировочным двором не просто тяжестью — она была живым, удушающим существом, впивающимся острыми когтями в кожу и лёгкие. Воздух дрожал и звенел от зноя, смешиваясь с едкой, сухой пылью, которую поднимали из-под ног два десятка детских ног, послушно выполняющих команды. Но в самом центре этого марева стояли только двое. Один — неподвижный, как скала. Двое других — готовые рухнуть на раскалённую землю.

— Таками-сенсей… — голос десятилетнего Кэзухиро не сорвался, а высочился из пересохшего горла, хриплый и обрывающийся. Он стоял, пошатываясь, его светлые, когда-то пушистые волосы теперь представляли собой слипшиеся, мокрые от пота пряди, падающие на залитое грязью и солью лицо. — Может… уже хватит? Кушать… до смерти охота…

Он говорил о еде, но в его затуманенных глазах читалась не просто голодная слабость. Там была детская, недоумевающая тоска. Зачем всё это? Зачем это солнце, этот песок, эта бесконечная боль в мышцах, которые кричали о своём существовании?

— С момента начала тренировки прошёл всего час! — учитель не повышал голоса, но его низкий, басовитый голос резал раскалённый воздух острее любого крика, вгрызаясь в сознание. — Мы только закончили разминку!

— Что?! — десятилетний Тадаши, младший брат, с трудом поднял руку, указывая дрожащим пальцем на свою простую синюю футболку. Она была мокрой насквозь, тёмной от пота, и прилипла к худенькому телу. — Да моей футболкой… уже можно… полы во всём приюте мыть! И то… воды сэкономишь…

Старый воин с лицом, похожим на карту забытых сражений, покрытую шрамами и морщинами-трещинами, смотрел на них. Не поверхностно, а в самую глубь. В его глазах — цветa грозового неба перед ударом молнии — боролись усталость, тяжкое бремя ответственности и тень чего-то такого тяжёлого, такого тёмного, что было недоступно детскому пониманию. Это была не просто тень. Это был призрак. Призрак его самого большого провала.

— Ох… — он выдохнул, и этот выдох был похож на стон. — Ладно…

Он не просто сдался. Он капитулировал перед их измождёнными маленькими лицами, перед тем отголоском другого детского взгляда, который он однажды не сумел защитить. — Идите. Десять минут отдыха. В тени.

— Ура! Сенсей, вы самый лучший! — Усталость, казалось, испарилась под напором внезапной, дикой радости. Братья, толкая и подпихивая друг друга, с визгом, больше похожим на предсмертный хрип, пулей вылетели с пылающей солнцем площадки.

Таками не пошёл за ними. Он тяжело, будто каждое движение давалось невероятной ценой, опустился на единственную скамейку в тени старого, полузасохшего дуба. Дерево скрипнуло под его весом — звук был громким, одиноким и печальным в наступившей внезапной тишине. Он сжал виски большими, грубыми пальцами, на которых тоже были шрамы. Не от тренировок. От настоящих клинков.

«Прости, Изана…» — мысль не была оформлена в слова, это был просто удар боли в самое нутро. *«Какой же… невыносимый груз ты мне оставил. Сам ушёл в герои, а мне… мне теперь разбивать твоих детей, чтобы они не сломались в мире, который сломал тебя».*

— Простите, Таками-сан, я не хотела вас тревожить.

К нему, бесшумно, как тень, подсела пожилая женщина. Айлин. Директор приюта. Её лицо, испещрённое морщинами, казалось, было высечено из самого терпения. Оно было спокойным, но в глубине карих, усталых глаз таилась вечная, приглушённая тревога — та тревога, что возникает, когда отвечаешь за множество маленьких, хрупких жизней.

— Айлин-сан… — он не вздрогнул. Просто опустил руки. — Всё в порядке. Как всегда. Лепим из глины… воинов.

— Как продвигается? — она спросила мягко, следя взглядом за двумя мальчишками, которые, добежав до водопроводного крана, с жадностью пили, обливая друг друга и смеясь хриплыми, счастливыми голосами. — Дети не слишком вас изводят? Они… очень энергичные.

— С ними… — он начал и замолчал, глядя не на них, а куда-то сквозь них, в прошлое. — С ними тяжело, Айлин. Не в плане дисциплины или упрямства. Я… — он повернулся к ней, и в его глазах женщина впервые за многие годы увидела не боевого товарища, не «Бога Грома», а просто человека. Напуганного человека. — Я боюсь за них. Здесь, за этими стенами, за этой высокой оградой… здесь они в относительной безопасности. Относительной. Но мир снаружи… Когда они его покинут… Я не смогу всегда быть рядом. Я не смогу их защитить.

— Они ещё дети, Таками-сан, — её голос был тёплым, как старый плед, но в нём звучала непоколебимая убеждённость. — У них есть время. И я верю — мы, вы, сможем вырастить из них не просто сильных, а честных, добрых мужчин. Вы делаете для них больше, чем кто-либо мог или осмелился бы.

— Я учу их драться! — его голос внезапно сорвался, став резким и горьким. Он понизил тон, но сила отчаяния никуда не делась. — Учу отбиваться, падать, вставать, терпеть боль, прятать свои слабости. Учу выживать. Но что, если этого окажется недостаточно? Что, если мир потребует от них не выживания, а чего-то большего? Чего-то, к чему я их не готовлю? Я боюсь… — он замер, снова сжал кулаки. — Я боюсь повторить ту же ошибку, что и с их отцом. Не увидеть угрозу вовремя. Не уберечь. **Деймос**… — он произнёс это имя так, словно выплюнул яд. — Он никуда не делся. Он дремлет, как змея под камнем. И он будет искать. Рано или поздно. И когда найдёт… всё повторится. Как в тот день. Пламя, дым, крики… и тишина после.

Он замолчал, уставившись в свои ладони, как будто на них до сих пор была кровь его лучшего друга. Того, чьих сыновей он сейчас мучает во имя их же блага.

— Я понимаю ваш страх, Таками-сан, — Айлин положила свою морщинистую, но удивительно тёплую и мягкую руку поверх его стального, сжатого в кулак пальто. — Но сейчас не время для отчаяния. Их путь, какой бы тернистый он ни был, только начинается. И я верю, что, кем бы ни был этот… Деймос, они смогут ему противостоять. Ведь в них течёт кровь их отца. Кровь Изаны Хиаши.

Таками не ответил. Груз вины, лежавший на его плечах, был тяжелее всех гирь на тренировочной площадке. Он снова и снова, по ночам, в кошмарах, прокручивал тот последний бой. Искал тот единственный шаг влево, тот удар, который можно было бы нанести на секунду раньше, тот крик, который можно было бы крикнуть… чтобы всё было иначе.

— Кстати… — Айлин заговорила снова, ещё более осторожно, подбирая слова. — Насчёт их… способностей? Тех, о которых вы говорили. Вы не планируете… начать их пробуждать? Готовить?

— НЕТ! — он рванулся так резко, что она вздрогнула и отдернула руку. Его глаза вспыхнули голубыми искрами на мгновение. — Абсолютно нет. Ни в коем случае. Как только в них проявится хоть искра истинной силы Хиаши, хоть намёк на Золотое Сечение… Деймос почует их. Это всё равно что зажечь гигантский маяк в самой тёмной ночи и крикнуть на весь мир: «ОНИ ЗДЕСЬ!». Я не могу подвергать их такой опасности. Я НЕ ИМЕЮ НА ЭТО ПРАВА.

Его дыхание стало тяжёлым. Он говорил не ей. Он убеждал самого себя. Каждый день он боролся с искушением — показать им крупицу их наследия, увидеть, как в их глазах загорится настоящее понимание силы. И каждый день он вспоминал глаза Изаны, потухающие в огне.

— А как вы думаете… — Айлин не сдавалась, её голос был тихим, но настойчивым. — Что сказал бы их отец, будь он жив? Что он выбрал бы для них?

Таками закрыл глаза. За веками вспыхнул образ: безбашенная улыбка, растрёпанные чёрные волосы, горящие азартом глаза.

— Он… — голос старика сломался. — Он бы сам водил их на тренировки. Смеялся бы, когда они падают. Гордился бы каждой ссадине. И он… он бы сам решил, когда открыть им силу их клана. Когда они будут готовы. А я… — он горько, беззвучно усмехнулся. — Я всего лишь жалкая подмена. Возможно, я был ужасным выбором. Мне не следовало брать на себя такую ответственность. Я солдат, Айлин, а не отец. Я умею ломать, а не строить.

— Что вы такое говорите! — Айлин вскрикнула, и в её тихом, всегда сдержанном голосе впервые прозвучала настоящая, жгучая обида и гнев. — Вы — единственный, кто может им помочь! Единственный, кто понимает, что им грозит! Кроме вас, у них никого нет, Таками-сан! Ни отца, ни матери… Они даже с другими детьми приюта не сходятся, всегда держатся особняком, как будто носят невидимые цепи! Вы — их единственная опора! Их якорь в этом мире, который отнял у них всё!

Учитель поднял на неё глаза. В них бушевала настоящая буря — вины, страха, сомнений и той самой ярости, что когда-то позволила ему выжить.

— Ясно… — он медленно, очень медленно кивнул, словто принимая приговор. — Спасибо вам за этот… отрезвляющий разговор, Айлин-сан. Мне… мне нужно вернуться к тренировке. Десять минут почти вышли.

— И ещё… — она остановила его, уже вставая. Её голос снова стал мягким, но твёрдым. — Судьба, видимо, уготовила им не самую лёгкую дорогу. Сделайте так, чтобы они прошли по ней не согнувшись. С высоко поднятой головой. И… — она сделала паузу, глядя прямо в его душу. — Перестаньте винить себя в его смерти. Изана сделал свой выбор. Он выбрал защитить других. И он выбрал *вас* для своих сыновей. Доверьтесь его выбору.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — пообещал Таками, и в его голосе, надтреснутом и усталом, впервые за этот разговор прозвучала неумолимая, железная твёрдость. — Всё. До последнего вздоха. До последней капли силы.

---

**Тем временем, под чахлой яблоней у дальней стены.**

Браться не просто сидели. Они *распластались* на земле, чувствуя, как прохлада тени впитывается в их перегретые тела, как благословение. Пахло пылью, сухой травой и своим же потом.

— Скажи, Кэзу… — начал Тадаши, лениво перебирая пальцами жухлые травинки. Его голос был сонным.

— А? — Кэзухиро не открывал глаз, его лицо было обращено к крошечным просветам неба между листьями.

— Ради чего всё это?

— Что «всё»? — Кэзухиро вздохнул, предчувствуя тяжёлый разговор.

— Эти… бесконечные тренировки. Зачем они *нам*? Почему нас, из всех детей в приюте, тренирует сам… ну, почти что бог грома? Какую цель он преследует? Что мы такого сделали?

Кэзухиро пожал плечами, не открывая глаз. Плечи отозвались тупой болью.

— Чтобы мы стали сильными, наверное. Чтобы не давали себя в обиду. А цель… — он наконец приоткрыл один глаз, глядя на залитую слепящим солнцем площадку, где они только что умирали. — Не знаю. Не могу сказать. Но то, что мы хоть чем-то заняты, в отличие от остальных… которые просто ждут, когда их куда-нибудь заберут… это уже что-то. Мы не просто ждём.

— И тебя это УСТРАИВАЕТ? — Тадаши приподнялся на локте, его голос стал выше, в нём зазвучала давно копившаяся обида. — Мы только и делаем, что тренируемся! Спим, едим, тренируемся! У нас нет друзей, Таками не разрешает нам близко общаться с другими! У нас нет нормального детства! Мы даже в футбол нормально не можем поиграть — он сразу заставляет отрабатывать удары по мячу как атаки!

— А у них оно есть, это «нормальное детство»? — Кэзухиро мотнул головой в сторону серого, унылого здания приюта. — Они сидят взаперти в этих стенах и ждут, когда их кто-нибудь, *кто-нибудь*, наконец, заметит и заберёт. Ждут, как подачки. А мы… мы становимся сильнее. Независимее. Может, однажды… эта сила нам пригодится. А ты просто лентяй, вот и всё! Тебе бы только валяться и ныть!

— Слышь, ты! — Тадаши вскочил, его лицо покраснело не от жары, а от внезапной, яростной обиды. Все усталости как не бывало. — Я не лентяй! Я просто хочу понять, ЗАЧЕМ? Зачем мне быть сильным, если я даже не знаю, от кого защищаться? Может, ни от кого! Может, он просто… просто издевается над нами, потому что ему больше не над кем!

— Не смей так говорить о нём! — Кэзухиро тоже вскочил, его кулаки сжались.

— А что? Правда глаза колет?

И они сцепились. Не как обученные бойцы, а как два щенка — неуклюже, с визгом, с царапаньем, пыля сухую землю. В их ударах не было злобы друг к другу — там было отчаяние, выплёскивающееся наружу, страх перед непонятным будущим и бессильная злость на весь мир.

— Эй, слезь с меня, дурень!

— Сам дурак, первый полез!

— **ПРЕКРАТИТЬ СРАЗУ ЖЕ!**

Тень, холодная и огромная, накрыла их с головой. Над ними, подобно внезапно нахлынувшей грозовой туче, стоял Таками. Его лицо было высечено из гранита. Никакой усталости, никаких сомнений. Только ледяной, всесокрушающий гнев.

— Я велел вам ОТДЫХАТЬ, а не выяснять отношения с помощью кулаков, как последние уличные хулиганы!

— Простите, сенсей! — испуганно выдохнули они в унисон, замирая под его взглядом, который, казалось, прожигал их насквозь. Они замерли в нелепых позах, покрытые пылью, с расцарапанными щеками.

— Так, — его голос упал до опасного шёпота. — В наказание за драку и за пререкания — ДЕСЯТЬ кругов вокруг всей территории приюта! БЕГОМ! Сейчас же!

— Но, сенсей… жара… мы только отдохнули… — попытался вставить слово Кэзухиро, ещё надеясь на снисхождение.

— **Я СКАЗАЛ — БЕГОМ, КОГДА Я КОМАНДУЮ!** — его рёв был подобен удару грома в упор. Земля, казалось, дрогнула. Окна в здании приюта задребезжали. — Или вы хотите, чтобы наказание было СЕРЬЁЗНЕЕ?!

— Нет-нет! Есть! Бежим!

Поникшие, сгорая от стыда и новой волны отчаяния, они поплелись к пыльной дорожке, огибающей забор.

— Кто остановится первым или сойдёт с дистанции, сделает ещё ПЯТЬДЕСЯТ отжиманий! Без права на отдых! — грянул им вдогонку голос, не оставляющий места для дискуссий.

— Блииин… — простонал Тадаши, но уже, подчиняясь древнему инстинкту, прибавил шаг, переходя на неуклюжую, спотыкающуюся рысь.

---

**Спустя полтора часа.**

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в болезненно-оранжевые тона. На тренировочной площадке, в центре двора, стояли две фигурки. Они не просто стояли — они висели друг на друге, как мокрые тряпки, едва удерживаясь на ногах. Дыхание вырывалось из их грудей прерывистыми, хриплыми всхлипами. Пыль, смешанная с потом, покрыла их с ног до головы серой коркой. Они были пусты. В них не осталось ни злости, ни вопросов, ни даже усталости в привычном смысле. Было только онемение.

— Капец… — это был не голос, а просто выдох, вырвавшийся из пересохших губ Тадаши. Его ноги дрожали так, что он держался за брата, чтобы не рухнуть. — Спа-а-ать… умереть… и не проснуться…

— Я… тоже… — Кэзухиро мог только кивать, его веки были свинцовыми, сознание уплывало. Он уже не видел двора, только цветные пятна перед глазами.

И тогда над ними раздался голос. Тот же самый. Но в нём не было ни гнева, ни привычной суровости.

— Вы хорошо поработали сегодня.

Они с трудом подняли головы. Перед ними, залитый последними косыми лучами солнца, стоял Таками. Он смотрел на них. И в его глазах, к их полнейшему, абсолютнейшему изумлению, светилось нечто, чего они раньше никогда не видели. Нечто теплое. Похожее на… гордость. Скупую, суровую, но настоящую.

— Очень хорошо, — повторил он, и его голос был тихим, почти… мягким. — Вы выдержали. Оба. А теперь… идите. Отдыхайте. Вам нужно восстанавливать силы. Ужин уже накрывают.

Они просто смотрели на него, не в силах поверить. Кивнули, не в силах вымолвить слова, и, еле переставляя одеревеневшие ноги, поплелись к тёплым огням столовой.

— И ещё…

Они замерли, как подкошенные. Опять? Неужели ещё круги? Ещё отжимания? Сердце Кэзухиро упало куда-то в ледяную бездну.

Они обернулись. Таками смотрел на них, и на его суровом лице была странная, неуклюжая попытка… улыбки? Нет, не улыбки. Но что-то человеческое.

— Завтра… тренировок не будет.

Мир замер.

— У меня… срочные дела в городе. — Он сказал это так, словно дела были чем-то постыдным. — Так что… завтрашний день полностью в вашем распоряжении.

На их измученных, грязных, исцарапанных лицах что-то дрогнуло. Потом расцвело. Это было чудо. Усталость, боль, онемение — всё это испарилось, смытое внезапным, диким, всепоглощающим счастьем. Они переглянулись, и в глазах друг у друга увидели одно и то же — предвкушение целого дня свободы. Целого дня без боли.

Не сговариваясь, не крича «ура», они рванули. Не побежали — полетели. Спотыкаясь, падая, поднимаясь, смеясь уже настоящим, чистым, детским смехом. Они умчались в сторону приюта, оставив за спиной одинокую фигуру учителя и невыносимую тяжесть его мыслей, которую не мог снять даже этот миг их радости.

Таками смотрел им вслед, пока их тени не растворились в дверном проёме. Затем его взгляд упал на свои руки — руки, которые сегодня снова заставляли, ругали, наказывали. Руки, которые когда-то не сумели удержать.

*«Я сделаю всё, что в моих силах, Изана, — мысленно пообещал он, и в этом обещании была вся горечь мира. — Я научу их быть сильнее стали. Научу не чувствовать боли. Научу не доверять никому. Научу выживать в аду, который ты им оставил в наследство. Даже если для этого мне придётся стать для них монстром. Даже если они будут ненавидеть меня всем сердцем. Лучше уж они будут ненавидеть меня живые, сильные и готовые ко всему… чем будут лежать в холодной земле рядом с тобой, прощая мне мою слабость».*

Он повернулся и медленно пошёл в свою каморку в дальнем конце двора. Его тень, длинная и одинокая, тянулась по пыльной земле, сливаясь с наступающими сумерками. В приюте зажглись первые огни, и из столовой донёсся смех — в том числе и двух familiar голосов. Он услышал его и на мгновение остановился, прислушиваясь. Потом твёрдо шагнул в темноту.

Его долг был страшен. Его любовь — мучительна. Но он будет нести этот крест. До конца.