***

—Кха! — Я не сдержала судорожный кашель, когда мне в очередной раз прилетело по ногам мечом в ножнах.

— Эй! Не сломай ей ноги, иначе я сломаю твои! Потом сам будешь её тащить! — заорал Мюллер.

Этого человека злить нельзя. Он очень мстительный и запоминающий любую мелочь. Дотошный, мерзкий и закомплексованный козёл.

Он, со своей отвратительной улыбкой, подошёл ближе и присел рядом со мной на корточки. Сейчас я была в камере пыток, что находилась в другом крыле этого здания. Само же здание находилось на улице, принадлежащей аристократии, а ещё я видела гильотину из окна… Могу предположить, что очень скоро мы пойдём «дорогой смертников». Что насчёт Бориса и Каны, то их, скорее всего, будут пытать потом. Кто бы сомневался, что меня выберут первой. Это ведь он…

— Смотрю, многие твои шрамы, которыми я так старательно украшал твоё жалкое тело, уже позаживали. Ну ничего, не переживай. — Он погладил меня по волосам рукой, обтянутой в белую перчатку. — Мы обязательно всё исправим.

Сейчас он и правда был похож на аристократа. Однако это лишь лоск. Все его действия и слова так и кричат о садизме, свойственном надзирателям при рабском дворе. Его перчатка и рукав были испачканы в грязи, на которой я спала в темнице. Они были белыми, как снег, в то время как фрак и брюки цветом напоминали засохшую кровь. Он никогда не отличался особой брезгливостью. И всё же… С каких пор ему приелся белый?

Меня бросало в дрожь от каждого его слова, и я старалась скрыть её изо всех сил.

— Смотрю, наша разлука пошла тебе на пользу. — Я не смотрела на его лицо, в то время как раньше всегда прожигала этих двух взглядом. Его голос звучал так, словно мужчина улыбался, так что мне и не нужно было смотреть, дабы понять это. — Ты стала послушной, — произнёс он мягко, на что я почувствовала холодный пот, которым покрылась моя спина.

Его пальцы схватили меня за щёки и заставили повернуться к нему. В отличие от Инеля, он всегда отличался хорошей физической силой. Вот и сейчас в носу засвербило, когда я почувствовала стальную хватку и сразу встретилась с ним взглядом.

— Может тогда расскажешь мне, как же тебя занесло в общество таких мутных людей? — Мюллер явно имел в виду Кану и Бориса. — Виктор, конечно, неплохой партнёр, но с ним мне не хочется иметь дело. К тому же, из-за того, что у тебя такие хорошие способности проснулись, ты стала куда ценнее своей изначальной платы, — улыбнулся так же мягко он, а после его выражение лица стало злым, и он со всей дури ударил меня головой об пол. — Но Виктор препирается отдавать тебя по доброй воле!

— Кх! — тут же стиснула я челюсти.

Приоткрыв глаза, я, сквозь его пальцы, увидела лишь противную улыбочку, которая предвещала лишь одно.

«Только не снова… нет… как же так...»

— Ты хочешь знать про революцию? — начала я.

— О, не уж-то ты всё же умеешь разговаривать? — Очень обрадовался он, а после его язык пробежал по верхней губе. — Значит мне не показалось то «обещание отомстить» от такой дряни как ты. — Затем он прорычал: — Я ещё не забыл, как ты продырявила меня, грязная сука…

Я вытерплю.

— Так что ты знаешь? Они являются повстанцами? — спросил он, кивнув в сторону коридора, по которому если пойти, то можно добраться до камеры, в которой заперты Кана и Борис.

— Если я скажу, ты оставишь меня в покое? — мрачно отозвалась я.

— Сделаю что? — Его губы скривились в улыбке. Он встал, выпрямив вероятно затёкшие ноги. На самом деле мне даже казалось, что он сейчас засмеётся.

Я просто молчала, ничего не говоря. Взгляд уткнулся в пол, где валялась редкая солома, которая кусками упала с меня. Ну а сам каменный пол был немного влажным. В углу стояла бочка с водой, так что либо это приготовили мне, либо это было для кого-то, пребывающего здесь до меня.

— Я могу предложить альтернативу, — злостно сообщил Мюллер. — Если ты не скажешь, что знаешь о планах повстанцев, то тебя казнят вместе с остальными.

Сердце с силой ударилось о грудную клетку, в то время как я будто почувствовала дыхание смерти на затылке. В этот момент из моего рта вырвалось уже полузабытое холодное облачко, заставив покрыться инеем пол. Мюллер тут же отшатнулся от меня.

— Дай сюда! — закричал он и отобрал хлыст у одного из рыцарей, тут же начиная хлестать меня. — Даже не думай, тупая тварь, применять своё паршивое колдовство!

Было чертовски больно. Я мечтала о том, чтобы боле никогда не чувствовать этого, но всё же… Я лишь стиснула зубы, когда хлыст разодрал вместе с одеждой на боку и кожу; сжала кулаки до состояния отчётливо виднеющихся вен, когда хлыст попал по моей сжавшейся шее.

Во мне проснулся гнев, тот, который я уже давно не ощущала. Из-под спутавшихся чёрных волос, на которых осела пыль и были редкие веточки соломы, я смотрела на этого ублюдка.

«Я не хочу возвращаться к этому…»

Очередной удар вызвал неописуемую вспышку боли. Моя разорванная кожа на спине уже мало что ощущала. Вернее ничего, кроме боли.

— Ничего так и не скажешь? — сказал Мюллер таким противным голосом, что это вызвало во мне только всепоглощающее отчаяние.

«Ты не герой» — вспомнился мне Борис.

«Я не герой…» — признала я.

Но всё же…

Всё же…

Может я и не герой, но это не даёт мне право не быть человеком. Я не намереваюсь закладывать их. Хотя вернее сказать иначе: я решила не вмешиваться в политические интриги этой страны. Я не герой, но чтобы остаться человеком, я буду придерживаться элементарных вещей — принципов.

Ещё один удар заставил пошатнуться мои убеждения.

«Я не хочу возвращаться».

***

— Не советую вам делать ничего, о чём можете пожалеть, — сказал один из подчинённых Мюллера, рядом с которым был один из рыцарского ордена под прямым подчинением Виктора.

Кана даже не взглянула на него, в то время как Борис не сводил с него взгляда.

Их охрана стояла у самой двери, но после этих слов они вышли, плюнув чуть ли не у самых босых ног заключённых.

«Как думаешь, она проколется?»

Кана взяла в свои ладони ладонь Бориса и начала писать на внутренней её стороне.

«Трудно сказать. Пущай делает, как знает. Если нас поведут на площать, це значит, она не пискнула…» — Он прекратил писать на бледной худощавой руке убийцы.

Оба подняли головы и посмотрели друг на друга. Здесь не нужно было ничего добавлять, дабы понять, о чём их думы. Оба боялись, что та девочка, на которую они возложили надежды, окажется их мостом в заземье.

***

В тот день было очень пасмурно. Нас вели на казнь, и будто в её преддверии закат окропил небо красным цветом. Нас вели на зрелище для людей.

В тот день я постоянно думала, а что бы я смогла сделать прямо сейчас?

В шуме кричащей о скорейшей погибели толпы, мне казалось, я нахожусь на сцене. Будто сейчас всё закончится и все начнут хлопать; будто нас освободят и скажут, что мы молодцы. Головой я понимала, что это лишь фантазии, но не могла избавиться от этого чувства. Сейчас я не могла поднять головы и посмотреть ни на своих товарищей, ни на этих зверей, ждущих моей смерти.

Я всех подвела.

Я была слишком самоуверенна.

Мои глаза неотрывно смотрели на босые ноги. Они были грязными и покрасневшими. На самом деле я до сих пор истекала кровью, но это было почти незаметно. Скорее всего, повлияли старые рефлексы, появившиеся после побоев Мюллера.

— …сим объявляю о вынесенном наказаннии этим преступникам… — рвал горло глашатай, отчего мне даже стало его жалко… таким образом я пыталась отделаться от осознания всей ситуации.

— Анна! — донёсся голос до моих ушей. Сжав челюсти, я, наконец, ощутила эту панику и ужас, которым в конце концов удалось взять верх надо мной. — Анна, почему ты просто смирилась? Почему, лидер?!

Я слышала звуки удара и падения. Было ясно, что она за это получила… Может я зря не сказала ничего Мюллеру? Может нам вообще нужно было остаться на рабском дворе? Может я вообще зря всё это сделала?!

Почему я вообще сюда попала? В этот чёртов мир!

Первых на казнь повели одного из моих людей. Пока его тащили под огромный меч, что отсечёт ему голову, он зацепился за меня.

— Я не хочу умирать! Пожалуйста… помоги! — Он оторвал кусок ткани моей потрёпанной накидки. — Лидер!

«Что я, чёрт подери, делаю? Разве я не должна стараться, чтобы спасти их?»

Я дёрнулась в его сторону, но по ногам ударили, и моё лицо было расквашено о деревянное перекрытие пьедестала низвержения грешников. Затем я не смогла от неожиданности сдержать вскрик, когда мне сломали ногу. Боль была настолько отвратительной, что я не могла нормально понять, что я сейчас хотела сделать, но, кое-как вспомнив, поползла. Сзади доносились тихие хохотки моих личных надзирателей, которые также стояли по двое рядом с Каной и Борисом.

На площадь опустилась тишина, как при смертном марше, но отличие было в том, что смертный марш проводился в тишине для уважаемых людей, но сейчас все застыли из-за страха. Страха оказаться на нашем месте.

Бах!

Я не успела… Лезвие огромного меча с глухим ударом ровно отсекло ему голову.

Меня оттащили обратно, даже когда я начала умолять этого не делать. Я умоляла кого-то. Умоляла так, как была в начале... Просила о помощи равнодушных людей. Просила их не убивать...

— Убейте меня! — наконец сорвалось с моих сухих губ то, что я не хотела говорить никогда. — Они ничего не знают! Они не!..

Я отвернулась не в силах боле видеть отсечённые головы своих некогда товарищей и подопечных. Когда же Вариша издала свой последний всхлип, мои глаза вновь цепко приклеелись к «месту складирования голов», посему я увидела, как застекленевшие глаза Вариши — ни в чём не повинного ребёнка — смотрели на меня сквозь шель корзины.

Ужас. К горлу подкатывал ком, и я не знала, чего мне хотелось больше: разрыдаться или кричать, биться головой о камень или пытаться вырваться…

Однако… даже сейчас. Мне было противно от самой себя, что я была рада. Рада тому, что в корзину отлетела не моя голова… Но этот час приближался, и я уже не могла плакать.

Когда мои слёзы высохли, а все товарищи подохли как преступники ( хотя я обещала доставить их на север… Будь я полным дерьмом, сказала бы, мол, ну теперь то они точно свободны), мои глаза опустились в пол, скрывшись за чёрными засаленными волосами, что патлами занавесили мне почти всё лицо.

Я хотела сделать хоть что-то. Хоть что-то.

Где же эта чёртова сила, когда она так нужна?!

— Теперь же внемлите! Казнь завершится смертью этих троих предателей империи, восставших против мудрой власти наших дворян!

В этот момент я поняла несколько вещей. Это было глупо изначально, если за Борисом и Каной никого не стояло, а также, что их подчинённые… Кажись, все погибли… Все, кого схватили. И это случилось раньше казни. Также… то, что они говорят настолько глупо, но в то же время люди понимают, что им нужно делать, дабы не оказаться на нашем месте, — восславлять империю.

Я не заметила, в какой момент у меня заложило уши, и глашатай, словно рыба, начал беззвучно двигать губами. Голова совсем опустела, а я чувствовала приближение своего конца.

«Мы выживем благодаря твоей силе, — в воспоминаниях мелькнул диалог с Борисом и Каной, — ведь казнь является хорошим катализатором для пробуждения, юная леди».

«Вы сказали, что «лидеров» казнят последними».

«…»

«… хотите сказать, что мои люди?..»

Из мыслей в суровую, пропитанную болью и запахом крови реальность меня вернул палач, который, взяв за шкирку, потащил меня к месту моей кончины.

Всё. Это конец. Я умру.

Сдохну, наконец, в этом гнилом мире. Может вернусь в свой… хотя там моё тело уже давно разложилось в месте, в которое сбросили мой труп сектанты.

Что за весёлая жизнь…

Сломанная нога волочилась за мной, словно мусор, и так же странно остановилась, когда меня кинули на пень. Будто всё было так специально сделано. В этот момент я увидела вовсе не людей на площади, а отвратительные, покрасневшие от слёз, белые, пробирающие до мурашек глаза зверя. Зверя что не хочет умирать и которому плевать на все остальное; зверя, который не гнушается прибегнуть к любому методу ради спасения. Чёрные патлы, обрамляющие худощавое лицо, с синяками под глазами, шрамированное лицо. Я грязна не только физически. Вот почему Борис сразу сказал, что я не являюсь героем, как бы я не пыталась его из себя строить. На моём лице всё написано, хотя это лишь оболочка, но она и действительно самая правдивая.

Я виновна в смерти стольких людей.

Огромный мужик схватил такой же большой двуручный меч, в котором исказилось моё отражение. Я увидела толпу, когда мою голову насильно прижали к пню.

Я не слышала ни единого звука.

Это всё их вина.

Ни своего вздоха.

Моя вина.

Я не могла плакать.

Все просто должны сдохнуть.

Не могла кричать.

Я должна умереть...

?..

Облачко холодного инея вырвалось из моего рта, словно пытаясь дать надежду мне, у которой лишь сильнее заболело в груди. Я ненавидела эту силу и любила её так же сильно, как хотела жить и желала скорейшей себе смерти.

Это дерьмо появилось только, когда мне угрожала опасность? Если я всё же как и воздействую на эту силу, то почему не смогла ничего сделать? Почему не МОГЛА ВСТАТЬ И СПАСТИ СВОИХ ЛЮДЕЙ?!

Хватило секунды, чтобы всё погрузилось в ледяной мрак…

Хааа…

Конец первой половины первого тома.