Я проснулась внезапно — не от звука, не от снов, а от чувства, словно внутри меня кто-то осторожно разжёг огонёк. Он не жёг и не освещал, но был. Нечто живое, крошечное, тонкое, словно дыхание на стекле. Я замерла, стараясь не испугать это странное тепло.

Вскочив, я подошла к окну, распахнула ставни и вытянула вперёд ладонь. Рассвет ещё не наступил, но небо уже серело, и в этом полумраке я попыталась сосредоточиться.

— Прошу… — шепнула я, закрыв глаза. — Если ты здесь… отзовись.

Я всегда знала, как начиналась святая молитва. Слов было не нужно — только чувство. Внутренний зов. И он случился.

На секунду — только одну! — мои пальцы засияли тонким, почти незаметным светом. Но не золотом, как раньше, не сиянием, что разгоняет ночь. Это был тусклый блеск слюды, сквозь который проглядывала моя человеческая слабость.

Свет тут же погас.

Я дрожала. От радости. От боли. От отчаяния.

Я снова не святая. Только… почти.

Клеманс нашла меня на балконе — я сидела на каменной скамье, кутаясь в покрывало. Она подошла молча и села рядом.

— Что-то случилось, — произнесла она, не спрашивая, а утверждая.

— Я почувствовала её, — голос дрожал. — Силу. На миг. Совсем чуть-чуть.

Клеманс не удивилась. Её глаза не распахнулись, брови не поднялись в тревоге. Она просто кивнула — медленно, будто всё уже знала.

— Это значит, что ты на правильном пути, — сказала она. — Иногда шаг в сторону истины не даёт всей награды сразу. Но именно он открывает дверь.

Я покачала головой.

— Это не сила. Это её отблеск. Обломок. Я почти ничего не могу.

Клеманс взглянула на меня долго, с тем вниманием, с каким смотрят не на собеседника, а на вопрос, у которого может быть только один верный ответ.

— Когда я была ребёнком, мне читали древние сказания, — наконец произнесла она. — И в одном из них говорилось, что прежде чем стать святой, первая избранница была обычной девушкой, но в итоге она доказала Гласии свою готовность стать святой и... действительно стала ей.

Я повернулась к ней.

— Думаешь, я повторяю её путь?

— Я ничего не думаю. Но мне нравится, что ты снова светишься. Пусть даже на секунду. Ты не пустая оболочка, Жозефина.

Она назвала меня по имени.

И впервые — без страха, без упрёка, без сомнения.

В это же утро, в другом крыле дворца, Катарина ломала гребень о мраморный подоконник.

— Где оно?! — сорвавшийся голос дрожал. — Почему?!

Служанка застыла на месте, не зная, куда девать взгляд. Катарина металась, будто пыталась стряхнуть с себя невидимую пыль, сжигавшую кожу изнутри.

— Я сделала всё, как надо! Всё, как просила! Почему же она… почему?! — она сжала виски и застонала от боли.

Вчера она не смогла зажечь и самой простой молитвенной свечи. Её пальцы кровоточили, когда она коснулась святой чаши. И — что страшнее всего — она не услышала голоса Гласии. Лишь глухую тишину, как будто сама богиня отвернулась.

Катарина осела на пол, сжимая в кулаке сломанный гребень.

— Никто не должен узнать, — выдохнула она, упрямо поднимая голову. — Никто. Ни совет, ни жрецы, ни он.

Её лицо стало маской. Боль осталась, но была заперта внутри.

— Найди лекаря. Скажи, что я переутомилась. Я буду улыбаться. Я буду блистать. Я выйду за принца, даже если сожгу половину своей крови ради этого.

Она поднялась, выпрямилась — настоящая святая, как все привыкли видеть.

Но глаза её были полны ужаса.