В комнате было удивительно тихо, будто стены сами боялись произнести имя той, чьё тело ещё не успело остыть.

Катарина сидела у окна, не отводя взгляда от неба, затянутого багровыми облаками. Её пальцы медленно скользили по подлокотнику кресла, будто вспоминая последнюю дрожь в теле сестры. Ни слёз, ни тени раскаяния — только холодная ясность в глазах и ощущение, будто наконец-то наступило что-то похожее на справедливость.

За её спиной медленно подошёл Карлайл. Он не издавал ни звука, но его отражение в стекле выдавало внутреннее напряжение. Лицо, которое всего пару часов назад было искажено страстью и предвкушением, теперь застыло в странной отрешённости.

— Всё прошло, как ты и говорила, — наконец произнёс он. — Но почему… почему мне всё же кажется, что мы сделали что-то непоправимое?

Катарина не повернула головы.

— Потому что ты думал, что любишь её, — сказала она холодно. — Но ты не знал её по-настоящему. Только её образ. Её «святость», которую она так тщательно играла.

Он подошёл ближе, облокотился о подоконник.

— Она и правда тебя никогда не подозревала. Даже в последние секунды… — он замолчал.

— Потому что я была хорошей актрисой. А она — плохой сестрой, — Катарина резко повернулась к нему, и в её голосе зазвенела сдерживаемая злость. — Ты даже не представляешь, каково это — быть её тенью всю жизнь. Вечно второй. Рождённой позже. Не той, кого выбрала Гласия. Не той, кому достались все взгляды, все надежды, весь свет.

Карлайл молчал.

— Но теперь всё иначе, — прошептала она. — Теперь все будут смотреть на меня. Я стану той, кем всегда должна была быть. И ты… ты ведь всё ещё со мной, не так ли, милый принц?

Он наклонился, осторожно взял её за руку.

— С тобой, Катарина. Я обещал тебе.

— Не называй меня так, — мягко, но с угрозой сказала она. — Катарина умерла сегодня. Ты женат на Жозефине.

И её улыбка в тот миг была ровно такой же, как у убитой сестры — мягкой, светлой, исполненной любви.

Только вот свет в этих глазах был чужим.

Катарина стояла на цыпочках у самого края сцены. Ей едва исполнилось восемь, но она уже тогда знала, что быть второй — значит быть никем.

— Теперь Жозефина прочтёт своё стихотворение, — прозвучал голос гувернантки.

Все взгляды устремились к её сестре, сияющей в белом платье, с косичками, аккуратно заплетёнными служанкой. Жозефина встала в центр зала и с лёгкой, непринуждённой грацией начала декламировать строки, написанные вовсе не ею — их сочинила Катарина. Об этом знали только родители — именно они заставили Катарина отдать свое стихотворение Жозефине — они вообще все отдавали ей без остатка.

«Пусть она, — говорила тогда Катарина себе, — прочтёт, а потом я выйду и покажу своё».

Она тоже учила стих, готовила жесты, репетировала перед зеркалом. Но когда аплодисменты раздались после выступления Жозефины, гувернантка ласково похлопала её по плечу:

— Какая умница. Думаю, на сегодня хватит. Все устали.

— Но… я тоже хочу… — прошептала Катарина, стараясь не заплакать.

— Позже, дорогая. В другой раз, — ответила женщина рассеянно и уже повернулась к гостям.

И Катарина снова осталась в тени. Сжимая листок с собственным стихом, она смотрела, как Жозефину обнимает мать, как отец улыбается ей с одобрением, как даже старые друзья семьи кивают с восхищением.

Она тогда впервые поняла: ничто не заставит их полюбить её так, как Жозефину.

Катарина махнула головой, отгоняя от себя ворох ненужных сейчас детских воспоминаний. Карлайл присмотрелся к ней удивленно, но не стал ничего спрашивать.

— Всё в порядке, — сказала она слишком резко, чем выдала своё волнение.

Карлайл опёрся на подлокотник кресла, не сводя с неё внимательного взгляда. На нём уже не было следов вчерашней тревоги. Он был спокоен, уравновешен — как всегда после того, как принял решение.

— Ты не обязана притворяться сильной, — сказал он негромко. — Я знаю, как ты её любила.

Катарина чуть заметно усмехнулась, не отводя взгляда от окна.

— Любила? — Она повторила слово, словно пробуя его на вкус. — Да, наверное… как можно не любить свою половину?

Молчание повисло между ними.

— Знаешь, — продолжила она спустя паузу, уже мягче, — когда мы были детьми, у нас с Жозефиной были одинаковые платья. Она ненавидела это. А я… я любила. Это был единственный способ почувствовать, что мы одинаковые. Что у нас всё общее. Что мы — вместе.

Карлайл медленно кивнул, но не перебивал.

— Потом родители начали делить нас на роли. Я — тень. Она — свет. Я — своевольная, сложная, завистливая. Она — добрая, послушная, достойная будущей короны… или трона рядом с ней. Я пыталась заслужить любовь, она — соответствовать. — В голосе Катарины промелькнуло что-то близкое к жалости. Но только на миг. — Только она всегда делала вид, будто не замечает, что всё уже решено. Будто не понимает, каково это — всё время быть «второй».

Она повернулась к Карлайлу. На её лице не было слёз — только холодное спокойствие.

— Поэтому мне не стыдно. Я просто забрала то, что мне было обещано по праву рождения. Ты должен был быть моим. С самого начала.

Он вздохнул, неуверенно отвёл взгляд и пробормотал:

— Но ты ведь знаешь… ты ведь понимаешь, что я…

— Не говори, — перебила Катарина. — Не сейчас. Не в день, когда она умерла.

Карлайл сжал губы, будто хотел возразить, но промолчал.

Катарина снова посмотрела в окно. Вечернее солнце заливало террасу медовым светом, будто ничего не изменилось.

А ведь изменилось всё.