Бумага оказалась ответным письмом, которое Эйнсия отправила Рафелю несколько дней назад.

Это был её первый ответ за четыре года, и она вложила в него все свои искренние, словами невыразимые чувства.

Но долгожданного ответного письма так и не получила. Рафель ведь сказал, что никогда не получал письма.

Теперь причина оказалась прямо перед её глазами. Маленькая Джульетта, видимо, захотела сама лично передать письмо старшему брату, но допустила ошибку.

Хотя это и была детская оплошность, по правилам трогать письмо, кроме того, кому оно адресовано, никто не имел права.

В аристократическом обществе письмо имело особое значение. Оно было не просто средством общения, но и связующей нитью, поддерживающей отношения. Для дворян, которые не могли часто встречаться, письмо было самым быстрым способом узнать друг о друге.

Каким бы ни было его содержание, кроме адресата к нему никто не мог прикасаться. Это было связано с глубоким уважением к личной жизни каждого.

— Я… я поступила неправильно — тихо сказала Джульетта, потупив взгляд, с большими влажными глазами.

И, что похвально, она не заплакала. Похоже, девочка сообразила, что если она расплачется сейчас, Эйнсии будет неловко.

Эйнсия, решив утешить её, протянула руку к притихшей Джульетте. Но Рафель остановил её и, качнув головой, беззвучно произнёс губами:

«Прошу тебя».

Поняв его намерение, Эйнсия убрала руку. Похоже, он хотел воспользоваться этой ситуацией, чтобы объяснить Джульетте, что она поступила неправильно.

Ведь её ошибка, несомненно, была серьёзным нарушением этикета.

Но ведь это же ребёнок, а не взрослый. Она только начинает учиться, поэтому достаточно, чтобы в следующий раз была осторожнее. Значит, нужно объяснить всё ясно и чётко, чтобы она поняла.

Эйнсия, глядя на одобрительно кивающую Разель, заговорила:

— Ах, что же теперь делать… В этом письме были важные слова для Рафеля…

— …! — плечи Джули заметно дёрнулись, и она тут же сжалась, съёжившись.

— И правда, что же теперь?.. — с притворным смущением проговорила Эйнсия, словно это была актёрская игра.

— Я… я очень извиняюсь… Я как-нибудь… как-нибудь снова… снова сделаю… как было… — запинаясь, пробормотала Джульетта, но фразу так и не закончила.

Она прекрасно понимала, что вернуть письмо в исходный вид невозможно. И, как бы ни было стыдно, обещать невозможное она не могла.

— Джульетта, — Эйнсия с тёплой улыбкой крепко сжала дрожащие маленькие ладошки девочки.

Девочка удивлённо вскинула голову. Её глаза, наполненные слезами, с извинением смотрели на Эйнсию.

— Всё в порядке. Я помню, что там было написано, и передам Рафелю лично. Но больше так не делай, ладно?

— Хлип… д-да… извините… — с облегчением, вместе со скатившейся слезинкой, девочка несколько раз энергично кивнула.

Эйнсия радостно улыбнулась и аккуратно вытерла её глаза носовым платком. Рафель, в знак похвалы, тепло потрепал Джульетту по голове.

— Мамочка… — всхлипывая, Джульетта бросилась к Разель и крепко обняла её, а потом, оказавшись в тёплых и мягких объятиях, расплакалась в полный голос.

Всё закончилось благополучно, но чувство вины и досады так просто не проходило.

— Эйнсия, пройдёмся немного?

— Да.

Чтобы дать Джульетте немного времени успокоиться, Рафель и Эйнсия вышли из гостиной и направились в сад.

* * *

Эйнсия шла рядом с Рафелем по саду.

Тот был полон гармонии — здесь и там распускались первые бутоны, а рядом всё ещё цвели цветы, пережившие зиму. Ветер приносил лёгкий и приятный аромат цветов.

— Эйнсия. Так когда же ты собираешься мне сказать?

— Что именно? — Эйнсия остановилась, следуя за внезапно замершим Рафелем.

— Письмо. Ты сказала, что помнишь его и передашь мне лично.

Лицо Эйнсии моментально вспыхнуло.

На самом деле это были слова, сказанные лишь для того, чтобы утешить Джульетту. Она ни на секунду не планировала пересказывать его Рафелю устно.

Письмо позволяло передать то, что стесняешься сказать, глядя в глаза.

А уж это письмо… оно было первым ответом за целых четыре года, и Эйнсия, не свойственно себе, вложила в него много личных, откровенных мыслей. Одна мысль о том, чтобы произнести их вслух перед ним, казалась ей настолько унизительно-стыдной, что можно было упасть в обморок.

— Неужели ты солгала Джульетте? — с притворной укоризной спросил Рафель.

— …Перестань. Я всё помню, так что просто отправлю тебе ещё раз, — недовольно пробурчала Эйнсия, глядя на его насмешливую улыбку.

Она принялась обмахивать лицо рукой, пытаясь остудить внезапный румянец, но пламя смущения никак не угасало.

— Я серьёзно. Я хочу услышать это не из письма, а лично от тебя.

— Рафель…

— Я ждал четыре года.

— …

Взгляд Рафеля внезапно стал серьёзным, и губы Эйнсии медленно сомкнулись.

— Четыре года, — произнёс он. — За это время ты успела вырасти с четырнадцати до взрослой. Разве это не достаточно долгое ожидание?

Рафель смотрел прямо на неё. В его красных глазах смешались тоска и укор.

— …Прости, что так поздно, — тихо сказала она.

— Я не хочу слышать извинений.

Ему нужно было не её сожаление. Он хотел знать, почему она не отвечала. Забыла ли она о нём? И возможно ли вообще забыть? Может ли она на это быть способна?

— Я не могла прочитать твоё письмо, — медленно произнесла Эйнсия, уловив его упрёк.

— Почему?

— Потому что, как только я его увижу, тоска станет такой сильной, что я не смогу сдержаться.

— …О чём именно?

— О всём, что я оставила. О моей семье, моём доме, моих друзьях, моих воспоминаниях — обо всём.

Эйнсия грустно улыбнулась.

Жить в храме, где у тебя нет никого и ничего, — это было непросто. Даже взрослому это далось бы тяжело, а она выдержала это в детстве. Для этого потребовались огромные усилия.

День за днём ей приходилось подавлять нахлынувшую тоску, насильно глотать слёзы. Она могла без проблем отвечать на письма родителей и вспоминать их лица.

Но почему-то стоило подумать о нём или увидеть его письмо — и все тщательно сдерживаемые чувства мгновенно, без предупреждения, прорывались наружу.

— Я не могла уйти. Мне нельзя было уходить. Но если бы я прочитала твоё письмо, мне захотелось бы выбежать прямо сейчас… поэтому я не могла его открыть.

— Ты… — тихо начал он.

— Я не знала, сколько ещё придётся оставаться в храме… но, глядя на твоё письмо, я понимала — я не выдержу этого бесконечного ожидания, — она бессильно опустила голову.

С пяти лет — с того самого момента, как он без колебаний уступил ей место в объятиях, которые любой ребёнок захотел бы оставить только за собой, — и до ожидания ответа, у Эйнсии накопилось перед ним слишком много вины и благодарности.

— Прости.

— Всё нормально.

— А?

— Если ты меня не забыла, этого достаточно.

Она подняла взгляд — он улыбался. Светлая улыбка, настолько освежающая, что серьёзная атмосфера тут же рассеялась.

Эйнсия на миг застыла, словно оледенела. В груди внезапно что-то тяжёлое глухо упало.

Что это?.. Никогда раньше она не испытывала такого чувства и только моргнула.

— Эйнсия?

— А… нет, ничего.

Она в смущении поспешила сделать шаг вперёд. Мочки ушей налились жаром, словно мимо пронёсся горячий ветер, и ей вдруг стало необходимо подышать свежим воздухом.

— А во время дебютанта куда ты ходил? Я сылшала, что ты вернулся только на рассвете?

— А… — Лицо Рафеля, шагавшего рядом, вдруг напряглось.

Эйнсия почувствовала, что задала вопрос, который лучше было бы не задавать, и поспешила отступить:

— Нет, ничего. Просто подумала, что ты, вернувшись на рассвете, должно быть, устал.

— К нему. Я встречался с ним.

От неожиданности глаза Эйнсии широко раскрылись.

Биллииф.

Человек, 13 лет назад перевернувший весь герцогский дом с ног на голову. Преступник, убивший бывшего герцога и его возлюбленную, похитивший герцогиню, поджёгший поместье… и единокровный брат Рафеля.

— Сейчас он хоть и находится под стражей, но выполняет общественные работы на самом юге, в Кеннимоне.

— Ты часто его видел?

— Иногда. Сначала… мне было любопытно. Хотел узнать, как выглядит человек, убивший моих родителей.

Впервые Рафель увидел Биллиифа, когда ему было 14 лет. В том возрасте он уже понимал всю правду и попросил Честера устроить ему встречу. Честер долго колебался, но под давлением Разеля всё-таки повёл Рафеля к Биллиифу.

Обычно Биллииф отказывался от свиданий, но в тот раз не стал.

То ли это было проявлением хоть какой-то вины… то ли что-то ещё — этого до сих пор не знает никто, кроме него самого.

Рафель отказался от предложения Честера сопровождать его и вошёл в комнату для свиданий один. Пока ждал, он сдерживал поднимающуюся злость и кипящее внутри возмущение. И когда за прозрачной перегородкой наконец появился Биллииф… Рафель ощутил лишь пустоту.

Чудовище, жестокостью превосходившее даже демона, человек, отнявший у него родителей… оказался всего лишь кем-то, кто выглядел почти так же, как он сам.

Вся встреча прошла в тягостной тишине. Биллииф ни разу не взглянул ему прямо в глаза. Он лишь снова и снова повторял: «Прости».

Рафель молча сверлил его взглядом. А когда прозвучало объявление о конце свидания, он поднялся и произнёс только одну фразу, прежде чем уйти:

«Я никогда тебя не прощу».

С того дня Рафель раз или два в год навещал Биллиифа. Это не было ни великодушием, ни прощением. Он и сам не знал, что именно ощущал — гнев, ненависть, злобу или проклятие.

Он просто изредка приходил взглянуть на лицо, так похожее на его собственное.

— …Ты в порядке?

— Разумеется.

Рафель едва заметно усмехнулся, словно всё было пустяком. Эйнсия, не найдя слов для утешения, просто решила идти рядом с ним. Поняв этот её немой жест, Рафель немного смягчился.

Одного её присутствия хватало, чтобы согреть и успокоить. Поэтому он ни за что не хотел отдавать её кому-то другому.

Но вчера кронпринц, похоже, проявлял к ней немалый интерес. От одной этой мысли Рафеля передёрнуло от раздражения. Если бы он не вмешался, Эйнсия, вероятно, танцевала бы с кронпринцем.

А первый танец на дебютантском балу имел особое значение. Он означал: «Я хочу узнать вас ближе». Так что сомнений не было — кронпринц был заинтересован в Эйнсии.

Как он посмел.

— Ты что, хочешь стать кронпринцессой?

— Ч-что-о-о?

Пока она думала, как разрядить кажущееся тяжёлым настроение, Рафель внезапно выдал этот вопрос, и голос Эйнсии невольно повысился.

“Что это ещё за нелепость?!”

— Если бы не я, ты бы уже танцевала с ним. Ты ведь ждала.

— В той ситуации как можно было отказаться? А ты сам смог бы отказать её высочеству принцессе?

— Ждала, значит.

— Нет! Если бы могла, я бы просто ушла!

Эйнсия почувствовала себя немного несправедливо обвинённой.

Отказать в первом танце было невежливо. А уж если этот партнёр — кронпринц, то кто осмелится?

Хорошо ещё, что Рафель вмешался, иначе ей действительно пришлось бы танцевать с ним. Одна только мысль, что придётся всё время танца встречаться взглядом с этими тяжёлыми золотистыми глазами, вызывала усталость.

— Хм. Вот как? — прищурившись, Рафель как будто пытался её прочитать.

А внутри он уже едва сдерживал улыбку.

Ведь Эйнсия ответила «нет».

— Да, вот так!

— Значит, придётся быть начеку, чтобы тебя не отобрали.

Он тихо хмыкнул, глядя на неё, которая ответила с возмущением.

— …

Эйнсия невольно уставилась на него. С его странными словами уголки глаз приятно изогнулись, а вместе с ними показалась ямочка на щеке — всё так же, как в детстве.

Почему-то в пальцах защекотало.