Вернувшись в особняк маркиза, Эйнсия не могла не удивиться: в доме не изменилось буквально ничего. Мебель, безделушки, даже шторы — всё было ровно так же, как в день её отъезда. Словно время замерло в том самом моменте.

— Мама… — Эйнсия подняла заплаканные, опухшие, как у рыбки, глаза и посмотрела на мать.

— Мне не хотелось, чтобы комнаты, которые ты помнишь, изменились, — спокойно ответила маркиза.

— …

— Я хотела, чтобы, когда ты вернёшься, тебя встречали только тёплые чувства.

С мягкой улыбкой она ладонями обхватила лицо дочери.

— Я скучала… Очень сильно… — Эйнсия сдерживала подступающие слёзы, но всё равно улыбнулась.

В этом доме, где не изменилась ни одна мелочь, чувствовалась безмерная родительская любовь. Они ждали дочь, не зная, когда она вернётся. Всё сохраняли как есть, чтобы ей не было ни чуждо, ни неуютно. Эйнсия испытывала радость и благодарность, но в то же время и горечь.

Ведь теперь она знала, сколько усилий и каких чувств стоило родителям всё это сохранить. Пока она взрослела и жила дальше, они так и остались в том зимнем дне, когда тринадцатилетняя дочь покинула родной дом. Сломленные виной за то, что не смогли её удержать, они просто не могли жить дальше как раньше.

— Надо бы сменить шторы. Всё-таки скоро весна, — Эйнсия с улыбкой накрыла своей рукой тёплую материнскую ладонь. Теперь пришло время сдвинуть застывшее время с мёртвой точки.

— Давай, милая, — кивнула маркиза, улыбаясь в ответ.

И в тот день их семья начала новую главу — сняв, прежде всего, тяжёлые бархатные шторы, что провисели целых четыре года, не зная смены сезонов.

* * *

Это были счастливые и до предела загруженные дни. Эйнсия проводила каждую минуту с родителями, восполняя упущенные беседы и совместные трапезы за все эти годы. К тому же на носу был дебют: из-за внезапного ухода из храма подготовиться заранее она не успела. Теперь же всё обрушилось разом — выбор платья, аксессуаров, обучение этикету и танцам. То, на что другим даётся несколько месяцев, ей предстояло освоить за считаные дни. Казалось, даже десяти тел не хватило бы на всё.

— Жена, что с той обувью, которую ты собиралась подарить герцогине? — спросил отец ближе к концу утреннего чаепития.

На слове «герцогиня» рука Эйнсии, подносившая чашку, замерла. Лицо, о котором она почти не вспоминала в этой суете, вдруг ясно всплыло перед глазами.

— Сегодня утром закончила, — ответила мать. — Сделала чуть больше по размеру, ориентируясь на обувь, которую Эйнсия носила в детстве. Не знаю, подойдёт ли.

— Если будут великоваты — ничего. Подрастёт и тогда наденет.

Слушая эту беседу, Эйнсия ничего не могла понять. В конце концов, она не выдержала:

— Подрастёт?

— О, ты ведь, наверное, не знала. У герцогини родилась очаровательная дочка. Ей уже, должно быть, пять лет.

— Ах…

Неожиданная радость сбила её с толку. За те четыре года, что связь между ними прервалась, у Рафеля появилась двоюродная сестра.

“Значит, у него теперь есть сестрёнка…”

Позже, договорив с родителями, Эйнсия вернулась в свою комнату. Она не знала, как вообще могла поддерживать разговор, когда душу захлестнула странная горечь. Если бы ей рассказали раньше — она бы искренне порадовалась. Но вместо этого чувствовала сожаление… и лёгкую обиду.

Хотя ведь именно она не отвечала на письма.

“Ах, письма…”

Только сейчас Эйнсия наконец вспомнила о письмах Рафеля, о которых напрочь забыла из-за всей этой суеты. Письма, которые так и не успела прочесть в храме. Она точно взяла их с собой, значит, они должны быть где-то в комнате. Эйнсия поспешно начала обыскивать всё вокруг. Начала с чемодана, затем проверила туалетный столик и письменный стол, но писем нигде не было. Продолжив поиски, она, наконец, открыла тумбочку рядом с кроватью. Там лежало пять конвертов, края которых начали немного желтеть от времени. Это были письма, так и не прочитанные за четыре года.

— Фух… — Эйнсия провела по пересохшим губам и, сдерживая волнение, начала читать.

Первое письмо было наполнено мелкими рассказами о повседневной жизни. Со второго письма, когда она перестала отвечать, в строках всё чаще появлялись тревожные нотки: не случилось ли чего, тяжело ли ей живётся в храме, нет ли чего, чем он мог бы помочь? Охваченная чувством вины и благодарности, Эйнсия сжала дрожащие губы и развернула последнее письмо.

[Эйнсия.

Сегодня у тёти с дядей появилась радостная новость. Осенью следующего года у меня появится младший брат или сестра.

Это благословение, которого наша семья так долго ждала, и я хотел сообщить тебе об этом первым. Но всё, что я могу — это письмо.

Ты бы наверняка обрадовалась за нас сильнее всех, если бы узнала…

Но я не знаю, как ты. Жива ли ты, не болеешь ли. Я ничего не узнаю, пока ты сама не напишешь. Это сводит с ума.

Мне тревожно.

Я очень хочу быть хорошим братом для малыша, который появится в следующем году. Но боюсь, что у меня не получится.

Я хочу вернуть ту любовь, которую тётя с дядей подарили мне.

Как тётя объясняла мне, что такое семья — как это, когда рядом кто-то тёплый, надёжный, кто всегда на твоей стороне. Я тоже хочу, чтобы мой брат или сестра почувствовали это. Но боюсь, что не справлюсь…

Вот бы ты сейчас сказала: «Глупенький. У тебя всё получится». Мне бы этого хватило, чтобы поверить в себя…

Прости. Опять болтаю лишнего.

Но, пожалуйста, помни об одном. И дядя, и тётя, и я — все мы беспокоимся о тебе. Мы часто вспоминаем, как были с тобой, и скучаем.

Сегодня я отправлю тебе последнее письмо. Не хочу быть тебе в тягость.

Ответь мне. Я подожду. Сколько бы времени тебе не понадобится. ]

— Значит… он всё-таки написал. Не зная этого, глупо обижалась…

Эйнсия вновь и вновь перечитывала последнее письмо, сквозь слёзы, застилавшие глаза.

Письмо Рафеля стало для неё огромной поддержкой. Было бесконечно отрадно — знать, что кто-то о ней помнит, не забыл, продолжает делить с ней радость.

Она поспешно вытерла глаза, вскочила с места и схватила бумагу для письма.

Плакать было некогда. Ведь нужно наверстать четыре года молчания.

На двух плотно исписанных страницах она передала и благодарность, и вину — и в самом конце приписала, что они обязательно увидятся через несколько дней, на дебютантском балу. Но вплоть до дня бала от Рафеля не пришло ни строчки.

* * *

Настал день бала дебютанток.

Все достигшие совершеннолетия дворяне стекались во дворец. Бал, открывавший весенний сезон — время, когда распускаются бутоны цветов, — был обязательным для всех новоиспечённых взрослых из знатных семей.

А тем, чьи семьи обладали особой властью и влиянием, выпадала честь лично предстать перед императором и императрицей.

Дочь маркиза Хенерона, Эйнсия, не стала исключением. Особенно учитывая её таинственную силу исцеления, которая с ранних лет привлекла внимание самого императора — не удивительно, что все были полны любопытства.

— Эйнсия, не волнуйся.

Маркиза постаралась успокоить дочь. Эйнсия, обычно скрывавшая эмоции, с самого утра была сильно напряжена. Маркиза понимала, почему на дочери такое давление. Сегодня на балу все взгляды будут прикованы к Эйнсии.

Она обладала редчайшим даром, впервые за несколько сотен лет, и к тому же это был первый раз, когда дочь маркиза, долгие годы скрывавшаяся в святилище, вновь появлялась на публике — всё это только усиливало интерес.

— Да, мама, — тихо кивнула Эйнсия, стараясь справиться с волнением.

Но тревога, подступающая к сердцу, была вызвана вовсе не дебютантским балом. Она думала об одном человеке, которого должна была сегодня увидеть. Ответа так и не пришло…

“Вдруг он меня забыл? А если не узнает? Почему он не ответил?.. Неужели забыл обо мне?”

Она в который раз перебирала пальцами коробочку с подарком, не находя себе места. Это был подарок с искренними, пусть и запоздалыми, поздравлениями по случаю появления у него младшей сестры. Хотя Эйнсия и сомневалась, сможет ли вообще передать его… хотя бы просто поздороваться.

Через несколько часов пути карета наконец остановилась — они прибыли во дворец.

С тех пор как семья перебралась в усадьбу маркиза, что находилась в лесу Нинар, вдали от столицы, дорога туда занимала много времени, особенно с шестилетнего возраста Эйнсии.

— Пойдём.

Несмотря на долгую поездку, маркиза выглядела бодрой и уверенно повела дочь за собой.

Эйнсия вышла из кареты вместе с матерью и поднялась по ступеням. И вот — они оказались у входа в Большой бальный зал. Как раз в этот момент стоявшие у дверей слуги широко распахнули перед ними массивные створки.

— Фух… — Эйнсия глубоко вздохнула и сделала шаг в зал.

* * *

В зале, где император ещё не появился, атмосфера была оживлённой. Знакомые между собой барышни и молодые господа собирались в небольшие группы, болтая и хвастаясь связями и богатством.

Эйнсия стояла немного в стороне, возле колонны, в одиночестве. После появления ей пришлось довольно долго раздавать приветствия — к ней сразу же подступили молодые люди и подруги её матери. К счастью, услышав от матери, что не стоит тратить все силы в самом начале, она смогла вежливо отойти в сторону.

Но даже там она ощущала на себе десятки взглядов. Они следовали за ней, будто стая гиен, ждущих подходящего момента, чтобы подойти и утолить своё любопытство.

— Разве она не жила в храме?

— Вот именно. Может, император позволил ей выйти на время, по милости?

— Хм, говорили — загадочные силы… А выглядит довольно обычно.

Даже не желая слушать, она всё равно улавливала шепотки, звучавшие со всех сторон. Все обсуждали её — осматривали с ног до головы, оценивая по-своему, будто ястребы, выискивающие слабости. Любопытство, замешанное на искажённой зависти, тяжело ложилось ей на плечи. От напряжения и эмоций, с которыми было трудно справиться, у неё дрожали пальцы.

“Ничего страшного. Это пустяки”, — убеждала себя Эйнсия и сжала руки в кулаки.

Она всегда славилась спокойствием и хладнокровием — и сейчас не позволяла себе растеряться. Тем более, она не могла подвести мать, наблюдавшую за ней издалека. Хотела, чтобы та увидела в ней только силу и достоинство. Она с нетерпением ждала её сегодняшнего дебюта. Даже больше, чем она сама.

— О, Боже!

В тот момент где-то раздался восторженный возглас, и все взгляды, устремлённые до этого на Эйнсию, резко обернулись к дверям.

— Ух ты… Он вылитый герцог Хейлос.

— Да что ты! По-моему, даже красивее герцога…

Когда распахнулись двери и по ступеням стал спускаться молодой человек, множество барышень не смогли скрыть восхищения, лицо их тут же порозовело.

Его волосы были цвета ночного неба — чёрные как смоль, а глаза сверкали, словно рубины. Он был выше большинства девушек на голову, с мощными плечами и крепкой грудью, будто закалённой в тренировках. Талия — без лишнего, подтянутая, длинные ноги — словно выточенные.

Глубокий синий фрак сидел на нём так, что напоминал свадебный смокинг — не просто красивый, а по-настоящему мужественный и статный.

А лицо — то самое лицо, которое уже называли даже более привлекательным, чем у самого Честера Хейлоса. Он обладал такой внешностью и харизмой, от которых было невозможно отвести взгляд.

И даже под весом всех устремлённых на него глаз он не проявлял ни малейшего смущения или робости — его походка была прямой, уверенной, как у хозяина бала. Он действительно выглядел так, будто это его дебют.

И Эйнсия узнала его.

— Рафелион Хейлос…

Имя слетело с её губ прежде, чем она успела осознать, что сказала это вслух. А в следующий миг их взгляды встретились — рубиновые глаза смотрели на неё с близкого расстояния.

— …

— …

Когда их взгляды встретились, голубые глаза Эйнсии затрепетали, словно лодка, попавшая в шторм. Хотя раньше она оставалась невозмутимой даже под прицелом множества глаз, одного лишь пересечения взглядов с ним оказалось достаточно, чтобы поколебать её.

Удивление длилось недолго.

— Ра…!

Эйнсия поспешно пришла в себя и уже хотела поприветствовать его, но в следующую секунду оцепенела от потрясения.

Его взгляд, только что встретившийся с её, вдруг скользнул в сторону. Он не задержался на ней даже на секунду. На лице не дрогнул ни один мускул — холодное, равнодушное выражение промчалось мимо неё, словно ледяной зимний ветер.