На ветках деревьев начали распускаться почки. Снег, который покрывал землю и крыши, незаметно растаял, а улицы, сковавшие недавние холода, постепенно оживлялись.

— Уже весна наступила…

Свежий, чистый, словно весенний цветок, голос тихо разливался по храму. Девушка, проходившая по коридору по направлению к молельне, остановилась на мгновение, глядя на деревню, пока лёгкий ветер с тонким зимним запахом касался её лица.

Длинные серебристые волосы, спадавшие ей до талии, колыхались, подхваченные порывами ветра. А её синие, ярко сияющие глаза сверкали живостью, как никогда прежде.

Её звали Эйнсия Хенерон.

С приходом весны Эйнсия незаметно превратилась в восемнадцатилетнюю девушку.

— Госпожа Эйнсия.

Она обернулась на знакомый голос.

— Верховный священник Роэль.

— Похоже, вы направляетесь в молельню?

— Да. Но перед этим решила немного полюбоваться весной.

На её слова Роэль невольно перевёл взгляд наружу.

— Не верится, что уже пришло это время, — пробормотал он вполголоса.

В голосе слышалась едва уловимая горечь. На его лбу, словно отпечаток времени, пролегли следы прожитых лет и бесчисленных встреч и расставаний.

— Уже двенадцать лет прошло с тех пор, как вы пришли в этот храм, госпожа Эйнсия.

— Уже? Не верится, — с улыбкой отозвалась она, глядя в ту же сторону, куда смотрел Роэль.

С тех пор как она впервые переступила порог храма, прошло целых двенадцать лет.

Тайственная и поразительная сила, которая впервые за несколько сотен лет проявилась в Империи…

Эйнсия вспомнила тот день, когда впервые воспользовалась этой силой — силой, которую называли благословением и даром богов. Это было в день, когда они с Рафелем вышли в сад, чтобы найти пропавшего котёнка из особняка герцога Хейлоса. В тот миг, когда она взяла за руку Рафеля, упавшего в обморок от ужаса при виде паука, ослепительный белый свет, словно снежная метель, залил всю комнату. Этот свет полностью перешёл к Рафелю — и, к счастью, он пришёл в себя. Эйнсия тогда всего лишь хотела хоть немного облегчить страдания ребёнка, мучившегося от ночных кошмаров.

Так в тот день она впервые осознала, что обладает способностью. Позже она изо всех сил старалась исцелить больную мать. Если использовать этот дар, можно было бы увидеть её здоровой. К счастью, ей удалось вылечить мать, но именно тогда Эйнсия почувствовала опасность: в порыве, который она не смогла сдержать, едва не причинила ей вред.

Так она поняла, что сила, которой ты не управляешь, может быть не исцелением, а оружием. И потому, раскаявшись в своей прежней неосведомлённости, она пришла в храм, чтобы научиться обуздывать и управлять этой силой, которую не понимала даже сама.

В первые несколько лет она почти не покидала храм, сосредоточившись на том, чтобы в полной мере постичь свою силу. А священники, тем временем, пытались изучить эту редчайшую способность, не проявлявшуюся столетиями и считавшуюся лишь легендой.

Это событие, как и следовало ожидать, было немедленно донесено до императора, и с тех пор Эйнсия стала жить в храме уже официально, под его покровительством. Она прилагала все усилия, чтобы использовать свою силу безопасно и последовательно, и в конце концов обрела способность контролировать её.

— Госпожа Эйнсия, сколько лет прошло с тех пор, как вы видели родителей? — с доброй улыбкой спросил Роэль, обращаясь к ней.

В его взгляде, направленном на Эйнсию, с которой он провёл двенадцать лет, было нечто большее, чем просто привязанность. Ведь крошечная девочка, некогда едва достававшая ему до пояса, теперь выросла и смотрела ему прямо в глаза. В её облике ещё оставалась юная наивность, но она уже стала настоящей молодой женщиной.

— Четыре года, — ответила Эйнсия без малейших раздумий. Она всегда хранила в сердце тоску по родителям.

Сначала ей позволяли несколько раз в год навещать родной дом и проводить время с семьёй. Это было небольшое снисхождение главного жреца, обусловленное её юным возрастом. Но когда Эйнсии исполнилось четырнадцать, даже встречи с родителями были прекращены. Это было не только волей императора, но и осознанным выбором самой Эйнсии.

Однажды, когда она обретёт уверенность в своих силах, когда сможет контролировать их настолько, чтобы никому не причинить вреда, тогда — и только тогда — она гордо вернётся в объятия своей семьи. Эйнсия пообещала это себе четыре года назад и с тех пор твёрдо следовала своему решению.

— Вот как… Не скучаете по ним?

— Если бы я сказала, что не скучаю, это была бы ложь, — слабо улыбнулась Эйнсия.

Сквозь эту улыбку просвечивалась сдержанная тоска. Эйнсия, рано повзрослевшая из-за болезни матери, никогда не капризничала, не жаловалась и без колебаний вступила в жизнь храма. Прятать свои чувства и вести себя сдержанно для неё давно стало привычкой.

Однако это долгое и одинокое время, которому не было видно конца, порой погружало душу Эйнсии в глубокую тьму. Давление, что всё нужно вынести в одиночку, часы, наполненные не просто одиночеством, а подлинным, изматывающим уединением… Для всего этого она была слишком юна.

И всё же — ей удавалось молча терпеть, не сломиться, лишь благодаря воспоминаниям детства. Именно тогда она была самой собой. Те размытые, но в то же время яркие воспоминания хранились в одном из ящичков её памяти — дни, проведённые в доме герцога Хейлоса, когда ей было всего пять.

Это было удивительно. Вместо тёплых взглядов и ласковых рук родителей утешением стали те блеклые, покрывшиеся следом времени, но всё ещё сияющие воспоминания.

Потому она порой вспоминала Рафеля. Интересовалась, как он там. Хорошо ли живёт? Всё ли у него спокойно? По-прежнему ли его любят герцог и герцогиня, как и прежде? Радостны ли его будни? Плачет ли он до сих пор?

С тех пор, как им было по пять, они больше не виделись. Он, должно быть, сильно вырос. Насколько он вытянулся? Уже догнал герцога по росту?

В последнем письме, которое они обменялись зимою, когда ему было тринадцать, он писал, что почти догнал Разель.

Они переписывались с Рафелем. С тех пор как Эйнсия в шесть лет ступила в храм, она не могла встречаться ни с кем, кроме семьи, потому делились друг с другом новостями хотя бы через письма. Но и это оборвалось, как только она оказалась внутри святилища.

Поначалу от Рафеля пришло несколько писем, но она не смогла ни открыть их, ни ответить. Отчасти из-за занятости… Но главное — она боялась, что, стоило ей прочесть письмо, все с таким трудом удерживаемые чувства тут же обрушатся, уничтожив её решимость.

Поскольку она не знала, как долго придётся оставаться в храме, ей приходилось становиться строже и жёстче по отношению к самой себе. Только так можно было выдержать.

С какого-то момента письма от Рафеля перестали приходить. Это было естественно — ведь он не получал ответов, и, скорее всего, был задет этим.

Когда силы Эйнсии немного пришли в равновесие, и душевное смятение улеглось, она хотела ответить… но так и не смогла набраться смелости. Слишком много времени прошло, и, возможно, Рафель уже забыл о ней. А если всё то, что когда-то связывало их, дорожимо было лишь ей одной… это ранило бы слишком сильно.

— Армикан, богиня преданности и истины, непременно знает о вашей верности.

— Благодарю вас, верховный священник, — с почтением отозвалась Эйнсия.

— Я слишком долго вас задержал. Ступайте.

— Да.

Эйнсия поклонилась и направилась к молельне.

А Роэль, глядя ей вслед, на несломленную и прямую спину, что всё больше отдалялась, подумал, что время настало.

* * *

Через неделю.

— Хаа…

Эйнсия сделала глубокий вдох, пытаясь унять волнение, которое раз за разом накатывало. Сколько бы она ни старалась не дрожать, это было сильнее её. Ведь мир за пределами храма стал для неё чужим и непривычным — она слишком долго жила в его стенах.

Несколько дней назад она получила документ о восстановлении в мирской жизни с печатью императорской семьи. Пусть ей и предстоит по-прежнему действовать по приказу императора и оставаться под защитой храма, теперь она, наконец, сможет вернуться домой. Провести дни с родителями.

Перед тем как уйти, Эйнсия в последний раз обошла храм, в котором прожила более десяти лет. В этот момент за величественными колоннами зала, где всегда царила возвышенная торжественность, Эйнсия заметила жрецов, всё ещё остававшихся на месте.

— Ай… правда же… — слегка улыбнувшись, как будто признавая неизбежность происходящего, она помахала им рукой.

Они уже попрощались, но когда расставание становится реальностью, это всё равно больно для обеих сторон.

Жизнь в храме была одинокой и тихой, но не всегда. Благодаря жрецам, относившимся к ней как к родной, здесь всегда царило тепло, и это время сделало её сильнее, твёрже.

— До свидания.

Прощаясь всем сердцем, она медленно сделала шаг вперёд. Чем дальше оставался позади храм, и чем ближе был выход, тем влажнее становились её ладони.

Сердце колотилось так сильно, что её мутило.

“Я не заплачу.

Надо держаться достойно. Спокойно. Без тени стеснения.”

Уговаривая себя, Эйнсия крепче сжала ручку дорожной сумки.

— …Эйнсия.

Но стоило ей услышать голос, по которому она так скучала, как всё, чему она себя учила, рухнуло в одно мгновение. Как можно оставаться спокойной, услышав такой дрожащий от чувства голос…

— Эйнсия!

Второй голос. Хриплый и сорвавшийся, он задрожал на самом конце.

Сжав губы, чтобы не заплакать, Эйнсия медленно подняла взгляд. У входа в храм — единственном месте, куда могли заходить посторонние, — в этот холодный день, не дожидаясь в экипаже, стояли её родители. Постаревшие за прошедшие четыре года с их последней встречи.

— Мама… Папа…

Эйнсия больше не смогла сдерживать слёз, они вырвались из неё мигом. Стоило лишь увидеть лица родителей, и всё, что до сих пор казалось терпимым, стало невыносимым.

Она ведь действительно справлялась с одиночеством, с обидами… Но почему стоит только оказаться рядом с родителями, и эти чувства уже не как мелкие камешки, а как тяжёлые валуны, давят изнутри?..

— Эйнсия, Эйнсия… Наша девочка. Моя доченька…

— Мама! Папа!

Не выдержав, Эйнсия бросила сумку и кинулась к родителям. Маркиз и маркиза Эртеман распахнули объятия и, утирая крупные слёзы, крепко прижали дочь к себе.

— Наша девочка… Ты стала настоящей леди за это время.

Маркиз дрожащей рукой коснулся её щеки. Теперь, когда она стояла в его объятиях, они почти смотрели друг другу в глаза — ведь четыре года назад она доставала ему только до плеч, а теперь заметно подросла.

— Ты не болела? Всё в порядке?

Маркиза с замиранием сердца осматривала дочь, всё ещё заливаясь слезами. Она боялась, что Эйнсия могла хоть немного пострадать — и никак не могла успокоиться.

Эйнсия всхлипывала, кивая, не в силах заговорить. Тёплый взгляд родителей, ласковые прикосновения, забота в голосе — всё это она так долго ждала и так сильно по ним тосковала, что слёзы сами хлынули из глаз.

— Ты так много пережила… Столько всего пришлось вынести, наша девочка…

Они стояли, обнявшись втроём, и долго не могли отпустить друг друга, рыдая навзрыд.

Так, спустя четыре года, Эйнсия вернулась в объятия своей семьи.