Честер с трудом пробирался сквозь снег, доходивший почти до щиколоток, но, несмотря на это, двигался с отчаянной скоростью — даже быстрее, чем по ровной земле. Он не мог иначе, ведь впереди, в толще белого покрова, увидел до боли знакомую руку. С первого взгляда узнал её — ту самую, которую мечтал вновь коснуться. Как можно было не узнать? Он ведь ни на миг не забывал свою возлюбленную.

— Разель!

Он упал почти скользя и, едва оказавшись рядом, принялся торопливо разгребать снег. Холод пронизывал до костей, но Честер будто не чувствовал боли — он только и делал, что отбрасывал снег голыми руками, снова и снова, словно обезумев. Она лежала здесь, под ледяным покрывалом, и мысль об этом не давала ему покоя.

Наконец, среди обледенелых комьев показалось её лицо — бледное, как снег, с приоткрытыми в изнеможении глазами.

— Ах… Разель… Разель…

Он сдержал слёзы, которые подступили к горлу, и тут же крепко прижал её к себе. Не раздумывая, сорвал с себя куртку и закутал её окоченевшее тело, затем снял обувь и, не колеблясь, натянул ботинки на её израненные ноги.

Как он и опасался, на одной ноге у неё вообще не было обуви. Босая, вся в порезах и ссадинах, она, должно быть, до последнего бежала — истекая кровью, замерзая. Его сердце сжалось. Такие нежные, хрупкие ступни… и она шла на них без отдыха, через снег и боль.

Он прикусил губу, пытаясь удержаться, но перед глазами вставал её измождённый образ, и глаза защипало. Сколько же она страдала… просто представить это было мучительно.

"Я должен был найти её раньше. Нет — я вообще не должен был допустить, чтобы всё это случилось."

Мысли, будто всё произошедшее — его вина, разрывали грудь, заставляя душу сжиматься под тяжестью вины.

— …Честер…*

(П.П. Впервые назвала его по имени🥲)

Разель с трудом приоткрыла губы, едва удерживая веки открытыми. Почувствовав тепло, окутывающее её ноги, она посмотрела на лицо, которое так долго жаждала увидеть.

Это не сон.

Слишком явно ощущалось тепло его рук, его присутствие — живое, настоящее.

— Я… я слишком опоздал… Прости… — прошептал он, срываясь на дыхание.

— Я… так рада… Я думала, больше никогда не увижу…

Она не смогла договорить. Стоило лишь взглянуть на него — и слёзы, которые она столько времени глотала, сдерживала, чтобы не сломаться, вырвались наружу. Это были слёзы облегчения, порождённые теплом его объятий, слёзы долгожданной безопасности.

Она боялась. Страшно было всё — неизвестность, угроза смерти, мысль о том, что, возможно, ей больше не суждено будет увидеть любимого. И хотя внешне старалась казаться спокойной, внутри всё дрожало от ужаса. Она просто не хотела показывать слабость, не хотела дать врагам повод для торжества.

Когда тревога отступила, она наконец позволила себе плакать по-настоящему. Её сдавленные рыдания были такими искренними, что у любого, кто бы увидел это, сжалось бы сердце. Честер, глядя на её хрупкую, дрожащую фигуру, сам сжал губы до боли — в его груди всё горело, будто капли слёз Разель падали не на его плечо, а прямо на сердце, превращаясь в пепел.

Он мог лишь догадываться, через какой страх и отчаяние ей пришлось пройти в одиночестве… Мысль об этом сводила с ума.

— Прости меня… я… — прошептал он, еле сдерживая дрожь.

— Я... я так хотела тебя увидеть… — разрыдалась она и, вцепившись в ворот его рубашки, прижалась к его груди, будто боясь, что он вновь исчезнет.

В тот самый миг по щеке Честера скатилась слеза. Всего одно искреннее слово «хотела увидеть» — и вся неуверенность, тревога, боль, что годами копились в его душе, внезапно обрушились, словно замок из песка. Он медленно поднял руку и мягко обхватил ладонью её щёку, по которой струились слёзы. Холодная, как утренний иней, кожа на его ладони казалась удивительно тёплой — такой родной, живой.

— Я боялся… боялся потерять тебя…

Он прошептал это дрожащим голосом, позволяя словам, которые прежде не смел произнести, сорваться с губ вместе со слезами. Он прятал их глубоко внутри, но сейчас, услышав её признание, больше не мог молчать.

— Я и представить себе не мог жизнь без тебя…

Беззвучные слёзы, одна за другой, продолжали стекать по его лицу, говоря за него всё, что он не мог выразить словами. Он не плакал, даже когда умер отец — человек, что был ему ближе чужака, и не пролил ни капли, когда погиб старший брат, которого он когда-то так любил. Тогда не было ни сил, ни времени на горе. Но теперь… стоя перед ней, вновь обретённой, ощутив в ладонях тепло её тела, он больше не мог сдерживаться.

Разель была его смыслом, его судьбой — единственной и бесценной. Мысль о том, что она жива, рядом, — была даром, за который хотелось благодарить весь мир.

— Честер…

Разель осторожно дотронулась до его лица, мягко смахнув слёзы с его щёк. Её пальцы двигались едва заметно — будто она боялась, что её прикосновение причинит боль. Но даже через лёгкие, почти невесомые движения она почувствовала, каким грубым и уставшим стало его лицо. Он осунулся. Стало ясно, что он искал её до изнеможения.

— Я в порядке. Ведь я снова с тобой.

Голос её дрожал, а губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Всё, что случилось с ней, всё, что он мог скрывать о своей семье, — в этот момент уже не имело значения.

Единственное, что теперь имело значение, — она вновь увидела его. И скоро вернётся туда, где её ждут любящие родные.

— Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда, — прошептал Честер, словно клятву, крепко сжав ладонь Разель, которая всё ещё мягко касалась его щеки. Он не позволил бы себе вновь потерять эту руку, этот тёплый, живой отклик.

— Я хочу увидеть Рафеля… — слабо улыбнулась Разель и мягко прижалась лбом к его лбу. Их дыхание смешалось, кожа соприкоснулась, и от этой близости, от тепла друг друга казалось, что даже лежащий повсюду снег начал таять.

Честер, не отрываясь, целовал её лоб, веки, щёки — всё то, что было для него дороже жизни. Затем аккуратно прижал к груди и поднялся на ноги.

— Да. Давай вернемся к Рафелю, — произнёс он с особой нежностью, что предназначалась только ей, и, прижимая Разель так крепко, чтобы ни один порыв ледяного ветра не коснулся её кожи, направился вперёд. Домой. Туда, где их ждало тепло, их собственное, выстраданное счастье.

* * *

Два дня и две ночи Рафель безутешно искал Разель, пока от изнеможения не потерял сознание. Его тело не выдержало — началось обезвоживание.

— …Разе…ель… — даже во сне он продолжал звать её, хмурясь от тревоги, будто чувствовал её боль. Его лицо, искажённое мучительным напряжением, не расслаблялось ни на миг.

Рядом с ним, не отходя ни на шаг, сидела Эйнсия. Она отчаянно пыталась сдерживать слёзы — ведь теперь, когда Его Светлость тоже отсутствовал, только она могла защищать Рафеля. Но чем больше времени проходило, тем сильнее становилась тревога. Её пугала мысль, что с Разель могло случиться непоправимое… и что Рафель может так и не прийти в себя.

Эйнсия прикусила губу так сильно, что на нежной коже выступила кровь. От напряжения она уже изранила их до неузнаваемости.

— Леди, позвольте мне остаться с ним. Вам нужно хоть немного отдохнуть, — проговорил Рохан, вошедший в комнату с тревогой на лице.

Он не находил себе места от беспокойства — не только за Рафеля, но и за Эйнсию, что не отходила от мальчика ни на шаг целые сутки, не сомкнув глаз. Казалось, ещё немного — и она сама свалится от изнеможения.

— Нет… Я останусь с ним. А если с ним что-то случится, пока меня не будет?.. — упрямо покачала головой Эйнсия, не отпуская его руку. Она боялась, что стоит ей хоть на миг отстраниться, и Рафель, измученный кошмарами, окончательно провалится в темноту.

— Леди… — Рохан тяжело сглотнул, будто проглотил горечь.

Ему было больно смотреть, как маленькая девочка отчаянно старается быть сильной, как взрослая, как тянет на себе непосильное, просто потому что больше некому.

Он бросил взгляд в окно, на ясное утреннее небо. Прошло уже немало времени с тех пор, как сообщили о приближающейся карете — значит, она вот-вот должна быть здесь.

И действительно — вскоре у парадного входа, плавно затормозив, остановилась карета герцога. Завидев её, Рохан поспешно направился вниз по лестнице.

— Рохан, — окликнул его знакомый голос.

— Благодарю вас, маркиз, миледи, — сдержанно поклонился он. — Где сейчас Эйнсия?

— Я провожу вас, — коротко ответил Рохан, улавливая беспокойство обоих. Он не мог больше оставлять Эйнсию наедине с этим бременем — она держалась из последних сил.

Он сам связался с маркизом и маркизой Хенерон, прося о помощи, и, к счастью, они ни на миг не колебались — бросив всё, сразу же приехали в особняк.

— Она сейчас с юным господином, — тихо пояснил он, открывая дверь после короткого стука.

— Эйнсия… — раздался знакомый, тёплый голос.

Маркиз, увидев Эйнсию, всё так же крепко сжимавшую руку Рафеля, с трудом сдержал волнение и дрожащим голосом позвал свою дочь. Узнав знакомое звучание, Эйнсия медленно повернула голову.

— Мама… Папа…

Её светлые, как вода, глаза затрепетали, широко распахнувшись. Те, кого она так долго звала даже во сне, теперь стояли перед ней — настоящие.

— Иди ко мне, малышка, — прошептала маркиза, опускаясь на колени с бледным от волнения лицом и распахивая объятия.

— Мамочка…! — всхлипнула Эйнсия, а затем, не выдержав, разрыдалась в голос и бросилась к матери. Все её старания быть взрослой, стойкой, сдержанной — рассыпались в одно мгновение, будто замок из песка под набежавшей волной.

— Мне было страшно… так страшно… — судорожно всхлипывая, она вжалась в тёплую материнскую грудь, наконец позволяя себе быть просто ребёнком. Вместо тревоги пришло облегчение, такое сильное, что едва не сбило с ног.

— Прости, малышка. Я возложила на тебя слишком тяжёлую ношу… — прошептала маркиза, нежно гладя волосы дочери и похлопывая её по спине.

Маркиз, сжав губы, чтобы скрыть подступившие слёзы, обнял их обеих, не в силах больше стоять в стороне. Он не мог смотреть, как его девочка страдает, и не протянуть руки.

В этот момент по коридору раздались громкие, торопливые шаги — дверь распахнулась, и вбежала Тия.

— Господин возвращается! — выпалила она, переводя дыхание.

— А… госпожа?.. — переспросил Рохан, голос его дрожал от тревоги.

В комнате повисла напряжённая тишина. Все с затаённым дыханием ждали ответа. Даже в глазах Эйнсии больше не было слёз.

— Он... вместе с госпожой! — воскликнула Тия, на этот раз с широкой, сияющей улыбкой.