— В чём дело?

— …Это…

— Говори уже в чём дело?! — Честер, не выдержав, вспыхнул. Стоило ему взглянуть на колеблющегося лекаря, как предчувствие беды, едва заметной тенью затаившееся в груди, стало подниматься, обретая очертания.

— Возможно… Вам стоит приготовиться…

И, как назло, предчувствие оказалось правдой. Комната погрузилась в тишину, словно её окатили холодной водой, стоило осунувшемуся лекарю наконец заговорить. Все присутствующие, потрясённые, не могли отвести от него взгляда, будто не в силах поверить в услышанное.

— Состояние юного господина ухудшается всё сильнее. Если так пойдёт и дальше, я не могу гарантировать…

— Что ты такое…!

— Этого не может быть!

Честер и Разель, перебив его в один голос, тут же повернулись к Рафелю. Хоть как-то хотелось это отрицать, но выражение лица мальчика становилось всё более безжизненным, словно в нём действительно угасала жизнь.

Тело постепенно холодело и каменело, дыхание, некогда сбивчивое, становилось всё тише, всё менее уловимым.

— Этого не может быть… Просто не может…

Разель гладила Рафеля по лицу, будто стараясь передать ему тепло своей ладони. Но тело мальчика оставалось ледяным, как застывшая во льду кукла. В её затуманенном от слёз взгляде очертания ребёнка постепенно начинали расплываться, словно он исчезал прямо на глазах, как мираж, растекающийся в полуденном мареве.

— Где священник? Он ещё не прибыл?!

— Я просил прийти как можно скорее, но до сих пор… — тяжёлым, почти срывающимся голосом отчитался Рохан, сдерживая подступающее к горлу отчаяние.

— Сейчас же! Что угодно сделайте, но приведите его! — воскликнул Честер, стиснув губы, пока его взгляд неотрывно следил за Рафелем, чьё дыхание становилось всё более прерывистым. Разрываясь между бессилием и гневом, он в конце концов не сдержался и сорвался на крик.

Жизнь Рафеля угасала прямо у него на глазах, а он, несмотря на всю власть не мог сделать для него ровным счётом ничего. Врач только и делал, что лепетал бессмысленные оправдания, твердя, что ничего не помогает. Ни одно средство, ни одна попытка — ничто не давало результата.

"Что же, чёрт возьми, я должен сделать? Как спасти его?"

Это был ребёнок старшего брата. Единственная память о нём, единственное доказательство того, что он жил. И даже эту хрупкую, крошечную жизнь он не смог уберечь… не справился даже с этим.

— Чёрт! — сквозь зубы процедил Честер, прежде чем ярость и самобичевание переполнили его до предела, и он с грохотом распахнул дверь, вылетая из комнаты.

Тем временем Разель, до того старающаяся сохранять трезвость рассудка, чтобы не поддаться панике, увидела, как он уходит, и мгновенно вскочила. Лицо Честера, исказившееся от боли, казалось таким опасно натянутым, будто ещё миг — и он рухнет под тяжестью собственного отчаяния.

— Эйнсия… побудь с Рафелем… побудь рядом… — тихо попросила она.

— Конечно, я буду с ним. Не волнуйтесь, идите, — кивнула Эйнсия с невозмутимой серьёзностью.

Поблагодарив её взглядом, Разель поспешно вышла из комнаты вслед за Честером, однако в коридоре его и след простыл — будто сквозь землю провалился.

Она тревожно оглядывалась по сторонам, ища хотя бы тень его фигуры, но — ничего. Он исчез, будто растворился в воздухе.

— Честер… — её голос отозвался в пустом коридоре, затаившись между стен, но в ответ не прозвучало ни звука.

— Куда же ты делся… — прошептала она, с тревогой ускоряя шаг.

Разель прикусила губу, не в силах справиться с нарастающим беспокойством.

«Подготовиться к худшему» — что это вообще значило? Что Рафель может так и не очнуться?.. Всего несколько часов назад он смеялся, плакал, был живым, настоящим — не было ни намёка на болезнь, ни малейшего признака недомогания… Это было невозможно. Это не должно было случиться.

Согласно сюжету, именно в этот момент Эйнсия должна была пробудиться и исцелить его. Именно так всё было — точно так — и почему же тогда ничего не происходит?.. Тревога и смутное беспокойство нарастали, душа сжималась от мучительной неуверенности.

"Может, я всё поняла неправильно? Может, всё пошло иначе — и теперь уже слишком поздно?.."

И вдруг, когда она свернула за угол коридора, взгляд Разель зацепился за знакомую спину. За распахнутыми настежь дверями, на террасе, стоял Честер.

— Ваша… — начала было она, но слова застряли в горле, а сама она остановилась как вкопанная, не в силах сделать и шаг.

Его фигура, всегда такая непоколебимая, словно несокрушимая крепость, теперь казалась сгорбленной и опустошённой. Плечи, некогда выпрямленные и гордые, бессильно обвисли, голова склонилась вперёд, будто сломанная ветка, готовая вот-вот упасть. Он дрожал — еле заметно, но дрожал, сжавшись от боли.

Разель перехватило дыхание. Не нужно было видеть его лица, чтобы понять, как он страдает. Не нужно было слышать слов, чтобы почувствовать, как тяжело он себя винит, как невыносимо ему сейчас.

И только тогда она по-настоящему увидела то, чего прежде не замечала. Ту тяжесть, которую он нес всё это время в одиночестве… Ту боль, что поселилась в нём с самой смерти брата, с того дня, как он остался совершенно один, не имея права сломаться, не имея на кого опереться. Он всегда стоял здесь — на краю — и держался. Один.

Глаза Разель наполнились влагой, в горле запершило, и ей вдруг отчаянно захотелось заплакать. Не ради себя — ради него.

Потому что вся тяжесть, которую он так долго нёс в одиночестве, вся боль, всё это удушающее, безысходное время, проведённое в попытке справиться с грузом ответственности, теперь, подхваченные холодным зимним ветром, будто отозвались в её собственной груди.

Разель медленно направилась к нему.

Сколько же времени он сдерживал в себе эти чувства, не позволяя себе даже слова жалобы?.. Как долго он жил, не имея права сломаться, скрывая страдание за обликом главы рода Хейлос?..

Сейчас, когда его семья была на грани утраты, даже теперь он не позволял себе упасть — лишь один, в молчании, прятал слёзы, не находя ни малейшего утешения.

Разель хотелось обнять его, просто быть рядом, дать понять, что он больше не один, что теперь с ним есть кто-то, кто видит, кто понимает.

— …Честер, — негромко позвала она.

— Жена? — он обернулся медленно, словно только сейчас услышал её голос.

Как она и предполагала, глаза его были покрасневшими.

— Почему ты… здесь?.. — произнёс он, заметив, как она приближается, и сделался заметно растерянным, невольно сделав шаг навстречу.

Разель ускорила шаг, желая добраться до него первой — раньше, чем он подойдёт сам. Однако подол длинного платья предательски зацепился за каблук, и она оступилась, теряя равновесие и падая вперёд. Ещё раньше жаловалась, что оно мешает при ходьбе… и вот, к чему это привело.

— Жена! — вскрикнул Честер и в тот же миг бросился к ней.

Разель поспешно попыталась встать, чтобы подойти к нему, но острая, пульсирующая боль в ноге заставила её снова осесть на место — видимо, снова беспокоил тот самый вывихнутый прежде сустав.

— Ах… — вырвалось у неё, пока она сдерживала гримасу боли.

— Ты в порядке? Поранилась? — обеспокоенно спросил Честер, сразу же опускаясь перед ней на колени и начиная осматривать её состояние.

На искажённом тревогой лице Честера ясно читалось напряжение — он, даже в такой момент, волновался только о ней. Разель сдавленно всхлипнула, запрокинула голову, проглатывая подкативший к горлу ком, а затем резко притянула его к себе и крепко обняла.

— …Веразель? — растерянно выдохнул Честер, вздрогнув от неожиданности. Он явно не ожидал подобного.

— Ты ведь больше не один.

— … — его руки, уже потянувшиеся было к ней, застыли в воздухе, не дойдя до её спины.

— Поэтому не держи всё в себе, не мучайся в одиночку, — прошептала она, уткнувшись лицом в его широкую грудь и прижимаясь ещё крепче.

Её окружил его запах — тёплый, чуть терпкий, будто всегда обещающий защиту.

Она знала, что, глядя на безжизненно лежащего Рафеля, он переживает невыносимую боль. Он винит себя в том, что ничем не может помочь, что беспомощен перед этой ситуацией… боится, что Рафель так и не откроет глаза.

Разель тоже боялась. Её пугало, как с каждой минутой Рафелю становилось всё хуже, и она не знала, что делать. Но боль Честера была куда глубже — он уже однажды потерял брата, и сейчас смертельно боялся потерять и его сына, единственное, что осталось.

Разель, как читатель, знала, что душевная травма Рафеля будет исцелена благодаря Эйнсии. Но он — не знал. И именно поэтому его страх был вдвойне сильнее.

— Я рядом с тобой не просто так. Я здесь, чтобы разделить с тобой всё это. Так что перестань нести всё в одиночку, прошу.

— …Я в порядке, — глухо пробормотал Честер, медленно опуская руки, которые хотел было протянуть к ней.

Он слышал, что она говорит. Он знал, что она беспокоится о нём… но принять это, позволить себе опереться — он пока не мог.

Он никогда раньше не делил свою боль с кем-то другим. С самого детства он привык справляться со всем в одиночку — и с радостью, и с горем. Даже в тот момент, когда потерял брата, он не позволил себе оплакать его по-настоящему. Чем сильнее он горевал, тем более искажённо это преподносили окружающие, приписывая его чувствам всё, что только вздумается.

Будет ложью сказать, что он ни разу не хотел заплакать, вспоминая умершего брата. Конечно, хотелось.

Но он не мог себе этого позволить — ведь его слёзы стали бы доказательством слабости рода Хейлос. Поэтому он всегда тщательно прятал свою хрупкость, скрывал её за внешним спокойствием. Как и в детстве, сдерживал переполняющие чувства, переваривая всё в себе.

— Я тоже переживаю за Рафеля. Ровно настолько, насколько и ты, — голос Разель дрожал, срывался от слёз, но она не остановилась.

— Поэтому прошу тебя — раздели со мной всё, что чувствуешь, — тихо добавила она, и в её словах не было ни укора, ни жалости, только искреннее желание быть рядом.

Она хотела, чтобы он позволил себе опереться на неё хоть немного. Чтобы не прятал боль, не давился ею в одиночестве. Потому что он больше не один. Рафель с ним. И она — тоже. Они…

— Мы же семья.