[Мне не стоило пытаться быть храброй…]

Адалин жалела об этом каждую минуту.

[Даже она сама была вынуждена признать: выглядела так, будто ей оставались считанные дни. Но всё же не ожидала, что каждый встречный будет смотреть на неё с такой скорбью, сжимать руки, словно прощаясь.]

Она заранее понимала, что Женевьева, увидев её, разрыдается, и морально приготовилась к этому.

[Но вот отлепить её потом…было гораздо сложнее.]

[Женевьева вцепилась в её руку, пытаясь передать хотя бы крошечную крупицу божественной силы, и не отпускала до тех пор, пока её буквально не оттащили слуги церкви. Она устроила такую сцену, уверяя, что не отпустит, пока Адалин не поклянётся Богом, что с ней всё в порядке.]

Это было несколько дней назад.

Говорили, что Папа, который едва не умер, внезапно пришёл в себя и даже собирался появиться на Фестивале Основания.

Но самое трудное, это взгляды. Люди, смотревшие на неё с жалостью, не решаясь спросить напрямую.

«Это ведь не совсем хорошая новость, да?»

«Простите, мадам, что ревновала и неправильно всё поняла!»

Кто-то вдруг начинал плакать и извиняться по причинам, которых Адалин не понимала.

«Если вам нужна помощь, попросите. Даже если не меня. Просто скажите кому-нибудь.»

«Не хочу лезть в дела супругов, но…не надо всё терпеть в одиночку.»

И всё это - с косыми взглядами в сторону Шейна.

Никто не давал ей возможности хоть что-то объяснить.

Все сразу делали выводы, сочувствовали, уходили, и Адалин хотелось рвать на себе волосы.

«Скажи хоть что-нибудь…» - прошептала она.

«Что именно?»

«Ну…что это всё недоразумение. Что ты ничего не сделал.»

Шейн лишь пожал плечами, слегка усмехнувшись, словно его это забавляло.

Одна она сгорала от раздражения.

«Пусть думают, что хотят. Если из-за этого ты начнёшь хоть немного лучше о себе заботиться, я за.»

«…»

[Скоро все эти нелепые домыслы станут «общепризнанным фактом».]

[Наверное, скоро пойдут слухи, что я смертельно больна.]

[Некоторые уже смотрели на неё с выражением неизбежной потери. А на Шейна - как на свободное место, которое скоро освободится.]

[И даже Шейн не выдерживал, когда кто-то явно начинал на него «присматриваться», выражал недовольство, и тогда люди отступали.]

[Лучшее, что могла бы сделать Адалин, это восстановиться.]

[Выглядеть нормально. Вернуть себе силы.]

[Но…она ведь не болела. Просто не могла спать.]

[А, без сна - ничего не решится.]

[На самом деле, её состояние не было критическим.]

[Шейн следил, чтобы она ела вовремя, и рядом с ним ей удавалось хоть немного поспать. Даже когда кошмары возвращались, объятия Шейна помогали быстрее прийти в себя.]

[Просто я выгляжу…]

[…будто умираю.]

Даже Императрица Виола заметила:

«Я, конечно, люблю трудолюбивых, но не до такой же степени, ты выглядишь так, будто с минуты на минуту упадёшь. Если я продолжу тебя загружать, Эмма меня больше никогда не простит.»

Но настоящий удар Адалин получила позже, когда спустя долгое время встретилась с Грегори, Патриком и Джеффом.

[Видимо, Эмма заранее их предупредила, потому что никто не кричал.

Но всё сказал их взгляд: глаза Грегори округлились от шока, лицо Патрика застыло в ужасе.]

[Словно села на иголки.]

[Я ведь и избегала их именно поэтому…]

[Но избежать предфестивального банкета было невозможно.]

Грегори глубоко вздохнул, проглотил все слова, что подступали к горлу, и сжав зубы, сказал:

«Адалин, тебе нельзя в таком состоянии выходить в свет.»

«Это просто обострение моей бессонницы. Всё как всегда. Я не больна, отец.»

«…»

Их взгляды были прожигающими.

Грегори словно и не ждал от неё честного ответа, он просто смотрел. Потом перевёл взгляд на Шейна. Тот покачал головой и спокойно ответил:

«Её осматривал лекарь. Ничего особенного не обнаружено.»

«То есть ты хочешь сказать, она стала вот такой…только из-за бессонницы?»

Грегори посмотрел на дочь так, будто не верил, что человек может так выглядеть, не будучи при смерти.

[Если бы ты каждую ночь видел, как тебя убивают…или как умирают другие, ты бы тоже не выглядел лучше.]