После ухода Кевина их осталось двое. Теперь они — Фиамметта и Грик — направлялись к торговому дому Клифид, чьим управляющим был сам Азурен.

Да, он действительно косвенно убил своего родного брата и предал огню его дом — но действовал ли он в здравом уме? Нет. Огонь гнева, поглотивший его рассудок, исказил моральный облик, затуманил суждения — и он совершил глупость, за которую, возможно, будет расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Но, как бы то ни было, он всё же исполнит последнее поручение покойного брата.

— Вы ведь знаете, где находится торговый дом Клифид? — спросила Фиамметта, склонившись к кучеру.

— Да, конечно. Вам туда? — переспросил он, слегка обернувшись.

— Ага, — кивнула она и села, устраиваясь в повозке.

Несмотря на поздний час, лунный свет был дивен — яркий и холодно-прекрасный. Улицы, почти безмолвные, иногда озарялись голосами людей, порой — лаем собак или топотом копыт, а иногда и вовсе ничем, кроме звука колес, катящихся по мощённой дороге. И — мыслей. Своих и чужих.

Это был дух.

Она часто говорила с ней — в уме, наедине с внутренним миром. И дорога позволяла задать множество вопросов: о матери, о прадеде, о том, кем они были и что несли в себе.

— Эти силы… — тихо начал Грик.

— Да, это сила духа, — отозвалась она. — Я могу черпать их от неё. И она сказала, что в будущем я смогу вызвать её в мир яви, как пикси.

— Ты разговариваешь с ней?.. — в голосе его прозвучало искреннее изумление.

— Да, и довольно часто. Она внутри меня. Её голос — нежный, обволакивающий… как голос матери, — сказала она и приложила ладонь к груди.

Внутри что-то теплое загудело — в сердце или в самой душе? Кто знает.

— Мы прибыли, — произнёс кучер.

— Ах, да… — ответила Фиамметта и, обернувшись к Грику, добавила: — Можешь немного подождать здесь? Я принесу деньги и заодно встречусь с братом отца.

— Конечно, — быстро ответил он, оставаясь в повозке, пока Фиамметта шагнула наружу.

Перед ней возвышалось массивное здание: почти без окон, целиком выстроенное из серого булыжника, с двойными дубовыми дверями, охраняемыми двумя воинами в глухих железных латах. Она подошла ближе. Оба стражника повернули головы к ней. Она была куда меньше их ростом, почти хрупкая рядом с этими исполинскими фигурами, закованными в сталь. Но не дрогнула, не растерялась. Прямо, ясно, с достоинством сказала:

— Позвольте мне представиться и обратиться с одной просьбой, — произнесла она, а затем, чуть приподняв подбородок, продолжила: — Моё имя — Фиамметта фон Ревенбург. Я дочь брата Азурена. Не могли бы вы позвать его и передать, что прибыла кровнедочь.

Стражники переглянулись. Один из них молча кивнул, второй повернулся и исчез за дверью. Фиамметта только вежливо кивнула и позволила себе лёгкую, сдержанную улыбку.

Манерам её учили с юности — тогда, когда она ещё жила в замке.

Прошло несколько минут. Вернувшийся страж жестом пригласил её войти. Она последовала за ним.

Внутри раскинулся просторный зал, сумрачный, величественный. В центре стоял мужчина, спиной к ней. Его волосы были цвета воронова крыла, такой же чёрный, строгий костюм облегал его фигуру. Он стоял, словно обездвиженный тревогой, не находя себе места.

— Э… вы — дядя Азурен?.. — несмело спросила она.

Мужчина вздрогнул, услышав голос, и медленно повернулся. И в этот миг её охватило странное чувство — резкое, болезненное. Что-то в этом было до боли знакомо. Сердце болезненно сжалось, будто память пыталась вырваться наружу. Дежавю — тяжкое, как непрожитое воспоминание.

— Да… — ответил он почти шёпотом. Его взгляд не поднимался — глаза были потуплены, будто он боялся взглянуть ей прямо в лицо. Она не понимала, почему.

Он был не рад её видеть?.. Или дело было в другом?..

Она не могла знать, но знала одно: она дошла до этого места. Она выжила, она спаслась. И не одна — она спасла друзей, Грика, которого чуть не потеряла.

Эти воспоминания поднялись в ней, как пламя — жгучее, яростное. На глаза набежала влага. Горячая. Всё внутри словно вспыхнуло огнём, распространившимся по телу.

И тогда, не выдержав, она побежала.

Побежала прямо к нему.

Пусть она его никогда не знала, не видела ни разу — но отец часто рассказывал ей о нём. Говорил, что у него есть брат — по-своему великий, достойный, непростой человек.

И, вспоминая всё это, боль в груди становилась невыносимой. Жгло, выжигало.

А главное — сознание того, что отца больше нет.