Это выглядело как самая обыкновенная игра, в какую любят предаваться дети. И, по сути, так оно и было. Однако сквозь обыденность просвечивало нечто смутное, тревожное — неуловимая странность, недоступная взгляду самих детей. Для них это была всего лишь игра.

Игра в прятки-догонялки. Их было пятнадцать — пятнадцать детских фигур, но некоторые из них сразу бросались в глаза. Пятеро — не такие, как остальные. В их повадках, во взглядах, в интонациях чувствовалась сила, ум, внутренняя сосредоточенность — как будто они обладали некоей врождённой мощью, превосходящей прочих.

Игровая площадка, на которой разыгрывалась эта сцена, была искусственно воссозданной декорацией: от песочницы до качелей, от зелёного газона до неба с облаками — всё это было не более чем искусно нарисованными фрагментами на стенах. Симуляция, псевдореальность, тщательно сконструированная иллюзия. Почти никто из детей не задавался вопросами. Пока есть игра и веселье — на что жаловаться? Так думали они.

— А вот девочка под номером три весьма перспективна… — раздался за кулисами мужской голос. Он был спокойным, ровным, принадлежащим тому, кто привык наблюдать, анализировать. — У неё ярко выражен уровень когнитивной эмпатии, и не просто среди обычных, но даже среди «особенных». — Он сделал паузу, затем добавил с оттенком удовлетворения: — Полное отсутствие жалости, нарциссические черты, развитый социальный интеллект. Уверенное начало. Хотя, толпе она всё же уступила.

— Согласен, — произнёс другой голос, более низкий, густой, звучавший с лёгкой тенью иронии. — Но и остальные дети показали себя небезынтересно. Например, мальчик под номером четыре. Да, он не умеет сдерживать свои аффективные всплески, но демонстрирует впечатляющую стратегическую ориентировку и отличную физическую подготовку. А вот девочка под номером пять — у неё интуитивно выстроенная социальная чуткость. Именно она сумела мобилизовать остальных и привести их к победе в этой мини-игре.

— Да, трое отличились. Но ведь их оппонентами были всего лишь обычные дети. Что если противопоставить им взрослого мужчину? — задумчиво произнёс первый голос, теперь с интонацией вызова. — Сумеют ли они обыграть его в игре разума? Что если ввести искушение — нечто, от чего невозможно отказаться? Вознаграждение, которое они захотят заполучить любой ценой…

— Это осуществимо, — без колебаний ответил второй. — Но меня тревожат двое последних. Они почти не проявили себя. Девочка под номером шесть и мальчик под номером семь.

— Да, согласен. Однако, они смогли победить в битве «два против одного». Значит, они — не бесполезный материал, не мусор, который стоит немедленно утилизировать. Возможно, потенциал в них просто латентен. Ведь они прибыли последними… не исключено, что позже проявятся.

— Верно говоришь. Но девочка, та, что под номером три, превзошла даже самые оптимистичные прогнозы, — сказал первый голос, теперь более вдохновлённый. — Её склонность к театральности, способность интуитивно распознавать детскую логику и психологические мотивации, её расчётливость и талант к социальной манипуляции… Всё это уже сейчас демонстрирует признаки гениальности. Псевдоальтруизм, высокий эмоциональный и социальный интеллект — всё это оформилось у неё на уровне вундеркинда. Я убеждён, что даже сейчас она способна выиграть у взрослого в интеллектуальной игре. А в будущем… нет, уже через несколько лет, я из неё сделаю того, кто сможет трансформировать всё. Абсолютно всё.

Девочка под номером три действительно была феноменом — рождённая с обострённым восприятием, природной склонностью к эмпатии и одновременно холодной рефлексией. Уже сейчас, играя, она понимала, что находится в условиях эксперимента. И быть марионеткой в руках этих псевдоспециалистов по человеческой психологии — не входило в её планы.

«В этом нет смысла», — думала она.

Ведь в чём заключается суть этих бесконечных анализов и наблюдений, если она уже осознаёт, что от неё ожидается? Более того, она знала, что такое настоящий человеческий разум — во всей его сложности, тьме и свете. Люди, что её тестировали, казались ей недалёкими. В её глазах, она была умнее их всех вместе взятых. Гораздо умнее «особенных» детей, среди которых росла. Однако один мальчик… один единственный всё же привлёк её внимание.

Мальчик под номером семь.

Он почти не проявлялся. Казался замкнутым, боязливым, словно спрятанным за завесой. Он не претендовал на лидерство, не стремился к доминированию. Ни ума, ни силы, ни эффектного поведения — ничего, что могло бы броситься в глаза. Но именно это и зацепило её.

Она не знала, почему.

Но знала наверняка: он не из стада. Он иной. Он особенный — как и она сама.

1

После завершения игры детей отправили обратно на своё место — в самый обыкновенный детский сад. Да, весь этот тщательно срежиссированный фарс происходил под детским садом. Но в этом, как ни странно, есть логика. Где же ещё искать одарённых детей, как не в саду? Именно туда ежедневно отправляют сотни малышей, чтобы за ними можно было незаметно наблюдать.

Организаторы не испытывали ни малейшего беспокойства по поводу того, что дети могут начать рассказывать о том, что происходило внизу — об этих необычных, почти театрализованных играх. Но ведь всё это смахивало на обыкновенные детские забавы под наблюдением. Даже если ребёнок и попытается что-то рассказать, родители, скорее всего, воспримут это как фантазии — выдумки, спровоцированные яркой игрой воображения.

— Эй. — Девочка подошла к мальчику, встав прямо перед ним. — Ты. Будь моим послушным псом. — Сказано это было с ноткой императивного вызова, почти как реплика королевы, снисходительно бросаемая придворному.

Мальчик лишь взглянул на неё. Ни единая эмоция не дрогнула на его лице — не дёрнулся глаз, не напряглась ни одна мышца. Он просто посмотрел ей в глаза, затем на свою игрушку, и, отвернувшись, молча сел на пол. Проще говоря — полностью проигнорировал её.

Она застыла в растерянности. Он ей отказал? Или просто не услышал? Или же... намеренно проигнорировал? Она никак не могла понять его реакцию. Если бы он закатил истерику, как делают другие дети, или хотя бы начал протестовать — она бы это поняла. Даже слёзы были бы логичным исходом. Но он не сделал ровным счётом ничего. Его отрешённость казалась почти пугающей.

— Эй. — снова обратилась она, не сдаваясь. — Ты меня слышал? — спросила она, наблюдая за тем, как он спокойно играет со своими игрушками. — Я хочу, чтобы ты стал моим.

Он снова не подал ни малейшего признака реакции.

Это было... странно. Странно для неё. Раньше у неё всегда получалось добиваться желаемого. Люди — даже взрослые — поддавались её настойчивости, слетали с рельс под её взглядом. А этот мальчик... он не поддавался. Не сдавался. Не поддавал вида. Как будто её не существовало вовсе.

Она не хотела его ударить. Не хотела даже обидеть. И потому выбрала иной путь. Она потянулась к его игрушке — собиралась просто отобрать её, вырвать, как это делают капризные дети. Но ничего не вышло. Он умело, почти интуитивно, уворачивался от всех её попыток. Его движения были не просто рефлекторными — в них чувствовалась странная, необъяснимая ловкость.

Тогда она решила пойти другим путём. Она подошла к смотрительнице и сказала, что мальчик якобы отобрал у неё игрушки. Но и этот трюк не сработал. Даже под взглядами и словами взрослого он не выказал ни удивления, ни раскаяния. Ни даже раздражения. Ничего.

Он словно обитал в собственном микрокосме — замкнутом, непроницаемом, будто герметичном. Он играл один, не обращая внимания на окружающих, на шум, на раздражение, на недовольство. И дело было не в том, что она злилась — скорее наоборот. Она была сбита с толку. Этот мальчик был для неё... непознаваем.

Она легко читала других — понимала их с полуслова, с полутона, умела манипулировать их эмоциями, желаниями, страхами. Но он был другим. Он был настолько отстранённым, что, насколько она знала, у него не было друзей. Впрочем, как и у неё.

Нет, у неё были так называемые «друзья». Те, кто считал её своей подругой. Но она сама — не считала их друзьями. Ей не нужны были друзья. Они лишь помеха, слабость, балласт. Она — абсолют. Самодостаточная, цельная. Только она сама способна привести себя к вершине.

Но всё же... она хотела добиться его внимания.

И потому начала действовать. Кричала, плакала, жаловалась, даже пыталась его уколоть — словом, сделать ему больно. Чего, по правде сказать, не хотела делать именно с ним. Но всё это было напрасно. Он был недосягаем. Его неприступность вызывала не ярость — а почти религиозное изумление.

Прошло время. Наступил вечер — час, когда родители начинают забирать своих детей.

И вот, когда его родители пришли, точнее только один из них, чтобы забрать сына, он, услышав его голос, будто бы вышел из своей раковины. Впервые за весь день он оторвался от своего внутреннего мира и направился к ним. Но прежде чем уйти, бросил ей на прощание:

— В следующий раз... давай сыграем во что-то вместе.

Она не поняла, что он имел в виду. Слова прозвучали будто сквозь туман, приглушённо, как из другой реальности. Но... она добилась своего. Добилась его внимания. И невольная, неуправляемая улыбка озарила её лицо — как зарница на затянутом облаками небе. Она не понимала, почему улыбается. Но ей это нравилось.