Он открыл глаза — и с изумлением осознал, что находится в совершенно ином месте, нежели прежде. Это понимание пришло к нему вовсе не по белоснежному потолку, который здесь ничем не отличался от того, под которым он лежал раньше. Атмосфера — вот что было иным. Она была проникнута удивительным спокойствием, почти священным умиротворением. Головная боль исчезла, не было ни глухого звона в ушах, ни навязчивого гула голосов на фоне. Здесь царила тишина, в которой ощущался лишь он сам.

Он медленно выдохнул и попробовал опустить взгляд пониже — и именно в этот момент раздался первый голос. Девичий, дрожащий от слёз и всё нарастающий в громкости.

— Харуки! — выкрикнула она, обхватывая своего младшего брата с отчаянной нежностью, будто не видела его долгие годы. — Как же я рада, что ты очнулся! — добавила она, всхлипывая.

Щёки её были покрасневшими от слёз, глаза воспалены. Слёзы продолжали катиться по щекам, падая на самого Харуки, оставляя на его больничной пижаме тёплые солёные капли.

— Ты… ты меня сейчас задушишь, — сказал он, слабо похлопав Аяку по спине.

— Ах, прости! — отозвалась она и, слегка смутившись, отпустила его, торопливо вытирая слёзы. — Ты так меня напугал. Когда тебя сюда принесли — всё лицо в крови… Я думала, ты умираешь. Больше так не делай, пожалуйста! — упрекнула она, хотя в её голосе не чувствовалось строгости. Скорее — боль и тревога.

Харуки медленно поднял руку к лбу — там был бинт, обмотанный вокруг всей головы.

— Где я? — спросил он, приподнимаясь и опираясь на подушку.

— Ты в больнице, — ответила Аяка мягким, но серьёзным тоном. — Тебя принесли сразу после того, как услышали странный шум в зале. Что вообще там произошло? — её голос обрёл отчётливую серьёзность.

— Там… — Харуки задумался, силясь восстановить в памяти фрагменты недавнего ужаса. — Там… одна из Завоевателей… точнее, девушка оттуда… будто бы в один момент потеряла рассудок. Начала говорить какой-то бессвязный бред… И она же… вырубила меня. Кстати… вы её поймали?

— Кого?

— Девушку. У неё были ярко-синие волосы… Она лежала прямо рядом со мной…

— Я не знаю всех подробностей, — сказала Аяка, качнув головой. — Когда началась суматоха, те, кто дежурил у входа, немедленно ворвались внутрь. Но всех там нашли в отключке, как и тебя. Только вот у остальных не было ни царапины. А когда начали допрос, они как один твердили: «Ничего не помним».

— Понятно… — Харуки вновь погрузился в размышления.

«Неужели… снова стерли им память? Но я же… я отчётливо помню, как вонзил кинжал ей прямо в глотку. Она должна была умереть… Или… она сбежала?»

Он перевёл взгляд на свою левую руку — и с изумлением обнаружил, что на ней нет ни бинта, ни следов. Но ведь…

«Она укусила меня…»

Но никаких признаков укуса не осталось. Всё могло быть галлюцинацией — в тот момент перед глазами всё плыло, и вероятность того, что мозг исказил реальность, действительно была высока.

Он вздохнул и перевёл взгляд на сестру. Та внимательно смотрела на него и наконец произнесла:

— Ты как? Нормально себя чувствуешь? — спросила Аяка с мягкой тревогой, заглядывая ему в глаза.

— В принципе, да, — ответил Харуки, еще приподнимаясь на подушке. Затем, помедлив, добавил: — Кстати… что с монстрами из леса?

— О! О них… — оживилась она, выпрямившись с некой торжественностью. — Мы нашли способ их убивать! — триумфально произнесла она, словно докладывая о завершённой миссии национального значения.

Харуки удивлённо поднял брови.

— Пока ты занимался… ну, своими делами, — продолжила она, чуть улыбнувшись, — мы тоже не сидели без дела. Работали, можно сказать, на износ. В общем, мы поняли, как они функционируют. Эти твари не обладают настоящей регенерацией. Они не восстанавливаются, а, скорее, реассемблируются — просто соединяют свои разрубленные части обратно, словно сшиваются изнутри. Проткнуть их насквозь, даже в жизненно важные органы, бесполезно. Разрезать пополам? То же самое — они просто срастаются. Чтобы полностью их уничтожить, нужно аннигилировать всё тело целиком. Только тогда они прекращают двигаться… и, судя по всему, существовать вообще.

Её голос прозвучал как научный отчёт, но с явной гордостью.

— Вы проделали поистине выдающуюся работу, — сказал Харуки, с искренним восхищением глядя на сестру. Но в тот же момент раздался новый голос, нарушивший их разговор…

— О! Ребята, вы здесь! — из дверного проёма вдруг высунулась чья-то голова.

— О, Такэо. А ты не спешил, — сказала Аяка, с притворным упрёком в голосе.

— Да я спешил, как мог! — возразил он, заходя внутрь с пакетом в руках.

— Ну раз так, то я тебя прощаю, — произнесла она с тонкой усмешкой, в которой легко читался сарказм.

Такэо аккуратно поставил пакет на тумбочку рядом с кроватью.

— Что там внутри? — тут же поинтересовался Харуки.

— Да так… Вещи, которые тебе пригодятся на ближайшие пару дней, — ответил он, выпрямляясь. — И немного еды. Но позже ещё принесу что-нибудь.

— Погоди. На несколько дней? — резко переспросил Харуки.

— Клирик сказал, что у тебя тяжёлое сотрясение мозга. Нужно полежать здесь под наблюдением, — пояснила Аяка, её голос звучал почти матерински.

— Нет… И что мне делать всё это время? Здесь даже телефона нет, чтобы хоть как-то убить время! — с нескрываемым отчаянием сказал Харуки.

— Ничего, привыкнешь, — отозвался Такэо с привычной невозмутимостью. — Пара дней — это всего лишь пара дней. Мы будем навещать тебя как можно чаще, когда освободятся руки. А ты, между прочим, и так спал плохо последнее время. Самое время немного отдохнуть.

— Да… Ты главное — поправляйся. Всё остальное — потом, — добавила Аяка, чуть прищурившись. — А как тебе такая идея: когда выйдешь отсюда — отправимся в настоящее приключение?

— В приключение?

— Да! Настоящее! Не просто очередной рейд по зачистке местных монстров. А по-настоящему — выйти за пределы ближайшего леса! Наши ранги теперь это позволяют, — сказала она с сияющей улыбкой и азартом в голосе.

— Отличная идея! — поддержал её Такэо. — Было бы круто, если бы мы втроём отправились за город… или хотя бы на расстояние больше километра.

Харуки задумался, представляя, как это могло бы выглядеть. А его друзья продолжали обсуждать детали, в словах начали мелькать образы: горы, древние руины, неизведанные земли.

Прозвучало слово «дракон», и он невольно улыбнулся.

— Мы же не ровня дракону… Нам бы хотя бы чудовищ покрупнее химер убить, — с усмешкой сказал он.

— Хе-хе, ты прав… Но всё равно — дай нам хоть немного пофантазировать! — буркнул Такэо.

Разговор продолжался. А Харуки, глядя на друзей, начал по-настоящему представлять их грядущие приключения. Ведь не каждый день выпадает шанс охотиться на монстров в настоящем фэнтезийном мире…

1

Когда люди просыпаются, они думают о нескольких вещах. Во-первых — о том, что сегодня новый день, и что сегодня снова новый день. Эта кажущаяся тавтология обретает философский вес: ведь каждое утро — как перезапуск мироздания, пусть и в миниатюре. А в этом мире люди ещё размышляют о том, что сегодня им удалось открыть глаза — и не умереть во сне. Ведь кто знает, что может произойти за ночь? Никто. Лишь сама Судьба, скрытая в тенях вероятностей, знает, что будет дальше. Лишь грядущее — эфемерное и текучее — определяет, что произойдёт в следующую секунду. И только человек — единственный из всех — может пережить их обеих: и Судьбу, и Будущее.

Монстры, дикие звери, и прочие представители биосферы подчинены только собственной природе — они властны лишь над вектором собственной судьбы. Тогда как человек — существо уникальное, квинтэссенция сознания — способен трансформировать не только свою судьбу, но и судьбы тех, кого он отчаянно стремится спасти. Он может изменить чужую жизнь, не прикасаясь к сущностной ткани мира, не нарушая его фундаментальной структуры. Именно это — особая прерогатива человеческой воли.

Человек — единственное существо, способное не просто существовать, но и рефлексировать над фактом своего бытия, осознавать временную протяжённость своего опыта, чувствовать тяжесть времени и воспринимать в каждом мгновении не хаос, но шанс. Шанс стать лучше. Возможность исправить. Дар прощать.

Ведь каждое утро — это экзистенциальный выбор. Не просто проснуться, а проснуться человеком. Не просто открыть глаза, а осознать, что ты всё ещё в силах изменить хоть что-то. Стать добрее. Сказать важные, подчас спасительные слова. Протянуть руку. Удержать чьё-то сердце от бездны. И в этом — не физическая, не звериная сила, но тишайшая и вместе с тем всепреодолевающая сила человеческого духа.

Да, мир — он полон хаоса. Он ломает, пугает, ввергает в состояние предельного отчаяния. Он толкает к краю — к точке bifurcatio, где любая ошибка может стать последней. Но в то же время он дарует шанс. Быть светом в гуще мрака. Быть голосом в пустоте молчания. Быть тем, кто скажет: «Я рядом» — и этого будет достаточно, чтобы чья-то судьба свернула с обрыва и пошла другим путём.

Потому что в конечном итоге, даже если человек не может победить смерть — эту архетипическую неизбежность, — он может победить безразличие. А это уже форма бессмертия — пусть и не биологического, но экзистенциального.

И ведь люди, способные переживать весь спектр эмоций, зачастую выбирают эмоциональный анабиоз. Живут в сером, мономорфном мире, добровольно лишая себя палитры жизни, где так много оттенков, полуцветов и переливов. Они закрываются от многих — и открываются лишь для немногих. Они знают: людям слепо доверять нельзя. И в определённой степени они правы. Люди бывают разные — злобные, эгоцентричные, благородные, противоречивые, иррационально эмоциональные. Но эта мозаика не всегда отражает сущность. Истинная суть человека — его нравственный контур — раскрывается лишь один-единственный раз: в момент критической точки, в ситуации морального выбора. Когда человек поставлен перед экзистенциальной дилеммой. Пырнуть — и спасти себя? Или спасти обоих? Вот тогда — и только тогда — обнажается подлинная природа, раскрывается нравственное ядро, обнажается архетип личности.

А люди, чьи побуждения слишком добрые, почти ангельские — они часто становятся жертвами. Ими легко манипулировать, их можно склонить к действию одним только нажимом сострадания. Достаточно капли жалости — и они уже действуют не по воле, а по импульсу. Таких людей немного — тех, чья душа прозрачна, а сердце неспекшееся. Но именно они формируют невидимую инфраструктуру мира — тонкую сеть смысла, которая удерживает человечество от краха.

И Селемира — часть этого невидимого мира. Девушка с душой, не отравленной цинизмом, с сердцем, в котором нет жажды возмездия, стремления к славе или потребности в признании. У неё нет цели спасти кого-то конкретного — её миссия анонимна. У неё нет достижений, о которых бы глаголили в хрониках или писали в аналитических колонках. Её имя не освещают заголовки, её подвиги остаются в тени. Но она продолжает спасать — без расчёта, без ожиданий. Она творит благо, не требуя эквивалентного вознаграждения. Лишь ради света в глазах тех, кого она спасла — от гибели, от боли, от забвения.

В этом глупом и скверном мире, где меркантильность часто диктует поведение, люди, способные спасти других и не взять за это ни единой монеты — подлинные герои. Они не носят мантии, не блистают на подиумах славы. Но именно они — те, кто однажды спасёт десятки, а может быть, и сотни, и тысячи. Без шума. Без фейерверков. Просто потому что так велит совесть — древнейший и самый человечный из всех законов.

2

И когда она очнулась, первая мысль пронзила сознание, как вспышка света:

«Я жива?..»

Она лежала посреди леса — быть может, стояло утро, а быть может, уже глубокий полдень, но солнечный свет щедро заливал пространство. Попытавшись подняться, она ощутила, как мир вокруг закружился — внезапное головокружение вынудило её снова опуститься на землю.

— Что происходит?.. Как странно… — произнесла она с тихим удивлением, коснувшись висков ладонью. — Точно! Лабиринт! — Вспышка воспоминания озарила разум, и она, резко вскочив, рванула вперёд.

Однако тело не слушалось: её шатало, словно пьяного скитальца, потерявшего путь. Хоть она и очнулась в непонятном месте, ощущение едва уловимой, знакомой ауры где-то неподалёку не дало ей покоя.

С огромным усилием, будто преодолевая тяжесть невидимого мира, она доковыляла до места, где прежде высились Врата Лабиринта. Сейчас же там…

— Здесь пусто?.. Неужели врата закрылись?.. — недоумённо прошептала она, окинув взором место, казавшееся теперь поразительно безмолвным.

И тогда, краем глаза, она заметила безжизненно лежащего Хроноса. Он был без сознания.

Она приблизилась и, опустившись рядом, проверила пульс.

«Сердцебиение стабильное… вроде бы всё в порядке» — отметила она про себя, сдерживая вздох облегчения.

Но сознание не успокаивалось. Она не понимала — совсем не понимала — что произошло. Почему исчез Лабиринт? Кто были те двое — юноша и девушка? И кем был тот чудовищный монстр?.. И главное — как ей удалось узреть то, что, по логике, видеть она не должна была. Вопросов было множество, необъятная вереница, и ни единого ответа. Возможно ли вообще на них ответить?

«Думаю… вряд ли я дождусь ответов…»

Мысли снова вернулись к словам существа, что обрушились на неё, как откровение. Слова о грядущей войне, в которой ей уготована особая роль. Но какая? Этот вопрос не покидал её. Хотя ещё сильнее её терзало другое: с кем должна начаться эта война? Какой силой будет она вызвана?

— Опять демоны?.. Или же нечто совершенно иное? Новая угроза?.. Или, быть может, банальная межгосударственная бойня? — проговорила она вслух. — Если так, то человечество действительно глупо… и короли его — не мудрее.

Она рухнула на выжженную, потрескавшуюся землю. Её не волновала грязь — каждый мускул тела ныл, и не меньше болела душа. В мозгу всё кипело, пульсируя воспалёнными, переутомлёнными мыслями.

— Если вспыхнет настоящая война… я обязана остановить её, — произнесла она твёрдо, с внутренним убеждением. А затем, с ещё большей решимостью, задала себе вопрос: — Но как?..

Это был именно тот вопрос, ответ на который ей предстояло найти самой. В этом мире иначе не бывает: ты сам формулируешь вопрос — и ты же обязан найти на него ответ. Так закаляется разум, так накапливается мудрость, так приходит сила. И лишь через ошибки приходит истинное знание — признание, что в мире нет и не может быть ничего абсолютного.

— Хоть бы дожить до тридцати… не сгинув от лап какого-нибудь очередного монстра… — пробормотала она невзначай, полуулыбнувшись сквозь усталость.

— Ты и до ста доживёшь, — раздался неожиданный голос.

— Уа! — взвизгнула она, резко вскочив. — Ты с ума сошёл?! Нельзя же так пугать людей! Боже… — она бросила взгляд на Хроноса, который только-только пришёл в сознание.

Он смотрел на неё с лёгкой, усталой улыбкой.

— Судя по всему, ты зачистила Лабиринт и запечатала его? — спросил он, указывая взглядом на место, где когда-то зиял спуск вниз, в бездну.

Она помолчала, прикидывая в уме, что произошло на самом деле, затем ответила:

— Очистила его я или нет — вопрос спорный. Но главное, что теперь он никому не причинит вреда.

— Верно… — кивнул он, хотя суть её слов ускользала от него.

Повисла тишина — прозрачная, почти осязаемая. Прохладный ветерок шевелил листву, и в его порывах чувствовалась лёгкая вибрация завершённости. Всё, казалось, подошло к концу. Однако… существа, созданные тем чудовищем, всё ещё бродили по миру — их нужно было уничтожить.

«Но это уже завтра… или, возможно, лучше — сегодня…»

Сегодняшний день был насыщен до предела. Им необходим был отдых — пусть даже краткий. Особенно Селемире, сумевшей выжить в аду Лабиринта… пусть и не в одиночку. Мысли о монстре всё ещё витали в её сознании. Его слова застряли глубоко — прямо в корнях мыслей, как невидимые шипы. Они не уйдут. Они останутся с ней — до конца.

— Кстати, — внезапно заговорил Хронос, нарушив безмолвие. — Не могла бы ты… помочь мне?

— В чём именно? — её голос был усталым, но живым.

— Ну, знаешь… моё тело, похоже, отказалось слушаться. Совсем не хочет двигаться.

Она окинула его взглядом и, прищурившись, спросила:

— Ты что, использовал свой козырь? — её интонация ясно говорила: ты серьёзно?

— Пришлось!.. Так поможешь?

Она тяжело вздохнула, но в голосе прозвучала ирония:

— А что мне остаётся? Конечно помогу, — ответила она и, неожиданно легко, словно несущее свет существо, подняла его на руки… прямо как принцессу.

— Эй! Может, лучше на спину?! — возмутился он, словно ребёнок.

— А что, не нравится, когда тебя так держат? Принцесса ты моя, — хихикнула она, искоса глядя на него.

Он лишь цокнул языком и отвернулся, предпочтя молчание.