Время шло, а мы по-прежнему оставались на месте, словно приросли к этому обесцвеченному клочку земли. Я и сам не знал, куда нам следовало двигаться — если быть откровенным, вообще не знал. Шут, против которого мне довелось сразиться, пал с удивительной лёгкостью — подозрительно лёгкой. И когда он пришёл в себя, в нас закралось беспокойство. Но, вопреки ожиданиям, он не предпринял никаких враждебных действий.

Он просто сел на землю и начал бормотать что-то себе под нос — монотонно, словно повторяя древнюю мантру, произнесённую на языке без времени. Его руки мелко дрожали, словно охваченные судорогами. От этого зрелища внутри будто зашевелился первобытный страх.

— Эй... с тобой всё в порядке? — спросил Грик, отважившись приблизиться.

Но стоило ему задать этот вопрос, как шут вдруг замер. Словно марионетку кто-то разом оставил без нитей. Он перестал говорить, прекратил всякое движение. И затем — в одно резкое, зловеще ловкое движение — вцепился в ворот Грика. Его глаза, расширенные безумием, горели каким-то мертвенно-безнадёжным светом.

— Вы... и я... все мы — трупы!!! — выпалил он, словно выкрик обречённого пророка.

Грик резко отшатнулся, вырываясь из его хватки. По его лицу было видно: испуг был нешуточным. Он больше не приблизился к безумцу.

— Что, чёрт возьми, с ним случилось? — произнёс я, нахмурившись. — Череп, что ли, слишком сильно приложил?

Шут, вновь оставшись наедине с собой, вернулся к бормотанию. Его пальцы с лихорадочной поспешностью терзали кожу головы, а всё тело мелко дёргалось, будто в нём копошились невидимые черви.

Мы решили не тратить больше на него ни сил, ни слов. Приняли молчаливое решение идти дальше, продолжить искать выход из этого зыбкого, тревожного пространства.

Но произошло нечто, что поразило всех. Всех — кроме меня.

Внезапно та девушка, что с самого начала пребывала в бессознательном состоянии, открыла глаза. Это были её первые слова — едва слышные, но в них вибрировала удивлённая тревога:

— Где я?

Циния в тот момент несла её на себе. Они чередовались, меняясь, и сейчас пришёл её черёд.

— Брюсель? — первой подала голос Ева. Она сделала шаг к девушке, но та, заметно охваченная паникой, вжалась в спину Цинии.

— К-кто вы? Вы все...?! — закричала она, голос её был на грани истерики. — Вы хотите меня похитить?!!

Циния, чувствуя, как та барахтается в неистовстве, отпустила её. Девушка попыталась встать на ноги, но те не слушались. Она бессильно рухнула на землю, ударившись о каменную гладь.

Всклокоченные зелёные волосы спадали ей на плечи — потускневшие, как листва, увядшая под дыханием осени. А её глаза, удивительного зелёно-жёлтого оттенка, метались в паническом недоверии, и в них светился страх, почти детский в своей чистоте.

— Брюсель, что с тобой? — снова произнесла Ева, голосом, в котором звучала и тревога, и надежда.

— Б-Брюсель?.. — переспросила она, словно услышав это имя впервые. — Так зовут мою младшую сестру.

Ева застыла в замешательстве, глядя на неё с напряжённой растерянностью.

— Но ты же сама так сказала... — осторожно вставила Зельда, как бы не желая давить на неё.

Девушка, которую мы знали как Брюсель, оглядывала всех нас взглядом полным подозрительности. В её лице было нечто странное — как у человека, которому доверие выжжено каленым железом.

— Где она? — спросила она, не мигая.

— Кто? — переспросила Ева, растерянная.

— Моя младшая сестра.

Наступила гнетущая пауза.

Они уже поведали мне её историю, как и трагедии других, кто оказался в этом месте. Её младшая сестра, насколько я понял, погибла. А сама она, по всей видимости, пережила настолько мощный психологический шок, что память — как спасительная преграда — вытеснила это воспоминание.

«Амнезия?..» — подумал я.

Никто не решился ответить. Как, впрочем, и я.

— Она… — начала Ева, открывая рот, чтобы произнести истину. Но Грик перебил её:

— Тихо. Кто-то идёт.

Действительно. Сквозь безмолвие этого вымороченного пространства — будто по пустоте — раздались шаги. Они приближались. Каждый звук резал тишину, как лезвие скальпеля.

Темнота казалась гуще, чем прежде. Она словно дышала.

«Всегда ли здесь было так темно?..» — подумал я, оглядываясь.

Шаги становились всё отчётливее. Они отзывались в пространстве, будто кто-то стучал по полому черепу мира. Ни один из нас не проронил ни слова. Мы затаили дыхание, замерли, как фигуры на старинной доске забытой богами игры.

Из темноты наконец обозначился силуэт. Медленный, высокий, неестественно вытянутый. Казалось, что он не шёл — он скользил, как тень, прорываясь сквозь вязкую тьму, которую сам же и источал.

Я почувствовал, как в груди нарастает удушающая пустота. Прям как тогда, когда за долгое время я вышел на пробежку и чуть ли не умер.

Грик сжал руки. Зельда едва заметно подалась вперёд, заслоняя Еву собой. Циния стояла, вытянувшись, как струна, и напряжённо наблюдала за приближающейся фигурой. Девушка, которую мы называли Брюсель, съёжилась, как зверёк, загнанный в угол.

И тогда из тени, наконец, вышла фигура.

Женская.

Она двигалась медленно, но уверенно, будто сама ткань этого мрачного пространства расступалась перед ней по праву. Высокая, в длинном чёрном пальто, которое развевалось за ней, словно полог ночи. Волосы — угольно-чёрные, гладкие, ниспадающие по плечам острыми каскадами. Высокие ботинки с массивной подошвой глухо ступали по каменному полу. Руки — засунуты в карманы, как у человека, знающего, что ему не в чем оправдываться перед этим миром. А на глазах — тёмные очки, поглощающие свет и отражающие лишь безразличие.

Она шла прямо к нам. К мне.

И в тот миг я узнал её.

Пусть одежда была иной — гораздо строже, мрачнее. Пусть цвет волос изменился, пусть рост стал выше, движения — более уверенными, почти надменными. Но это чувство… оно вспыхнуло во мне мгновенно, словно древняя тревога, которую нельзя спутать ни с чем. Я узнал изгиб её губ, поворот головы, походку — мягкую, будто танец на грани сна и кошмара. Аура… её аура хлестнула по мне, как леденящий ветер из прошлого.

— Алиса?.. — вырвалось у меня.

Слова прозвучали почти шёпотом. Неуверенно. Как будто я сам не до конца верил, что это возможно.

Она остановилась. Чуть наклонила голову — в том самом жесте, который всегда делала, когда хотела казаться мягкой, но оставалась опасной. Очки всё ещё скрывали её глаза, но голос… голос был безошибочным.

— Как я рада тебя видеть, Тамура, — произнесла она.

Спокойно. Ровно. Словно мы расстались всего на день. Но именно в этой безмятежной интонации скрывалось нечто глубже страха — знание. Ведь это имя… имя, которое она произнесла, — Тамура — не знал никто. Никто из живущих.

Кроме неё.

1

Алиса посмотрела на Кевина, стоящего напротив неё. Она была искренне рада видеть его живым — в этом не было ни капли притворства.

— Я рада, что ты смог продвинуться так далеко, выжить... даже победить, — произнесла она, устремив взгляд на Шута, который, услышав её голос, мгновенно прекратил свои судорожные, почти неконтролируемые движения.

Он вскочил с места и, подобно испуганной собаке, подбежал к ней. В нём кипел первобытный страх перед смертью — страх, свойственный каждому живому существу. Но ещё больше он боялся умереть от её руки.

Она взглянула на него свысока. В её молчаливом взгляде звучало почти артикулированное: «Убирайся с глаз долой». И он подчинился, растворившись в тени, оставив всех остальных лицом к лицу с этой пугающей, почти демонической женщиной. Ему повезло больше остальных — он хотя бы сбежал.

— Так-так... Здесь, похоже, довольно много беглецов, не так ли? — произнесла она, повышая голос, который прозвучал с коварной интонацией, как звон клинка, медленно вынимаемого из ножен.

От неё исходила подлинная, ни с чем не сравнимая угроза. А Грик, ощущая её присутствие как нечто запредельно опасное — почти еретичное по своей природе, — не мог отвести от неё взгляда, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт.

— Ты знаешь её? — тихо спросил он у Кевина.

— Совсем немного. Это она заманила меня сюда, в западню, — ответил тот с отстранённой усталостью.

— Понятно, — отозвался Грик на удивление спокойно. — Но она невероятно опасна. Возможно, даже опаснее той, с кем сражался Хаякава.

«Снова это имя... Хаякава... Почему оно звучит так знакомо?» — спросил себя Кевин, сжав челюсти.

— Один из ваших товарищей уже не в состоянии продолжать бой. А другой и вовсе мёртв. Остались только вы, — с игривой, почти жестокой насмешкой сказала Алиса.

Кевин не мог до конца понять, чего она хочет. Да и остальные тоже терялись в догадках — её мотивы были неуловимы, как дым в ветре.

Считалось, что она работорговец — возможно, один из самых жестоких торговцев живым товаром. Но её действия указывали на нечто иное. Она как будто намеренно даёт им шанс на бегство — устраивает странную игру в кошки-мышки. Сможешь сбежать — выживешь. Не сможешь — станешь чьей-то собственностью. Или трупом.

Кевин размышлял об этом. Возможно, он лишь воображает себе выбор, которого нет. Возможно, никакого шанса не существует, и всё это — изощрённая пытка. Но если есть хоть малейший проблеск свободы — стоит рискнуть.

— Не знаю, в чём тут дело, — начал он, делая первые шаги вперёд, — но если бы ты действительно хотела, ты бы, наверное, уже убила нас. Так ведь?

— Да, могу прямо сейчас, — с хищной улыбкой ответила Алиса. — Но мне хочется посмотреть, как вы будете извиваться.

— Значит, мы играем по твоим правилам?

— Какой ты догадливый. Да. За все эти годы охоты на людей мне надоело просто продавать их. Я превратила это в игру — каждый раз другую. Интересно наблюдать, смогут ли они выжить. Сумеют ли выбраться. Пока что вы — самые интересные. Особенно ты... и тот сереброволосый.

— Приму это за комплимент.

— Думай как хочешь.

— И каковы правила?

— Их нет. Я не люблю ограничения. Просто попытайтесь не умереть слишком быстро!

Пока продолжался этот напряжённый диалог, Грик действовал молча, почти незаметно. Он надеялся выскользнуть вместе с Фиамметтой — тихо, без столкновений. Но та решительно отказалась бежать, оставляя остальных.

Как бы сильно она ни доверяла Грику... как бы ни любила... она не могла снова бросить своих друзей. Не сейчас. Она уже однажды спаслась, оставив остальных погибать в замке, и с тех пор боль вины точила её как ржавчина металл. Сейчас — нет. Только не сейчас.

Циния, Зельда, Ева, даже Брюсель — все они стояли, не двигаясь. Никто не бросался в бегство. Почему она должна?

Она не находила в себе ответа, но внутри уже знала: останется. Будет сражаться. До конца.

Эта мысль казалась благородной... но, возможно, именно она окажется её самой страшной ошибкой.

— Ребята, мы должны... — начала было Фиамметта, но фраза оборвалась. Что-то горячее и вязкое прилипло к её лицу. Оно было алым и пахло металлом.

Перед ней стояла Ева. А перед Евой — Зельда. Но с последней что-то случилось. Чего-то не хватало.

— Кха-а-а-а-а!!! Рука! Моя рука!!! — раздался пронзительный, отчаянный крик.

Зельда рухнула на колени, сжимая кровавый обрубок, откуда кипящим фонтаном хлестала алая, как расплавленное железо, кровь. Её разбрызгало повсюду — на стены, потолок, на саму Еву, с головы до ног.

Ева застыла. Глаза её озарились ужасом, но не видели ничего — только безбрежную, разливающуюся во все стороны красноту. Её уцелевшее душевное равновесие рухнуло — с грохотом, с хрустом, с криком, который она не успела выпустить.

Зельда, сжав остаток руки, извивалась от невыносимой боли. Изнутри её будто пожирал алый огонь. Рука была оторвана по локоть. И виновницей этого стала она — та, что наблюдала за всем с безмятежной жестокостью.

— Дёргайтесь до конца. А я — я буду разрывать вас на кусочки, — сказала Алиса и небрежно отбросила окровавленный обрубок.

Да, они были всего лишь товар. Но кто сказал, что нельзя наказывать тех, кто пытается бежать? Разве кто-то запретил ей расправляться с беглецами? Ей дали власть — и не дали инструкций. Она сама решает, как использовать силу.

Фиамметта, ставшая свидетельницей этой сцены, оцепенела. В голове зазвенело. Всё это было ей знакомо — запах крови, её вкус на губах, крики, боль, крошево страха. Всё повторяется. Как тогда. Как в замке. Все погибнут. И она снова останется одна. Или, быть может, на этот раз погибнет сама.

Циния закричала. Её крик был безумным, истеричным, он не знал слов — лишь воплощение ужаса. Она упала, не в силах держаться на ногах. Её тело тряслось, как осиновый лист.

Кевин лежал на полу, без сознания. Он был первым, кого Алиса вырубила. Но не убила.

— Самое сладкое я оставлю на потом, — прошептала она, глядя на него с хищной усмешкой. Её развлечение только начиналось.

2

Тело Зельды продолжало содрогаться в конвульсиях — боль не отпускала её, и каждое движение было агонией. Ева застыла, словно окаменев, парализованная ужасом. Циния пребывала в не меньшем смятении, не в силах осмыслить происходящее. Брюсель, объятая животным страхом, съёжилась у стены и дрожала, как испуганный ребёнок. Лишь Фиамметта не отходила от Грика.

Все были на грани безумия — сломленные, опустошённые, охваченные паникой. Все, кроме Грика. Он изо всех сил цеплялся за остатки здравомыслия, пытаясь сохранить рассудок в этом погружённом в кошмар мире. Но даже его разум начинал зыбко плыть, словно лодка в тумане. В голову закрадывались навязчивые мысли — все умрут. Но он не желал смерти. Как и Фиамметта.

Она хотела спасти их всех. Хотела вытащить каждого отсюда — ведь пообещала это Зельде. Обещала, что они выживут. Что они выйдут. Она дала слово… И, похоже, это обещание, как и многие прежде, растворяется в густом тумане скорби и отчаяния.

Она хочет спасти, но у неё нет сил. Хочет сдержать клятву, но не может. Хочет изменить всё — но способна ли?

Фиамметта — девушка с ещё не окрепшими крыльями, ещё не вкусившая настоящей красоты мира. Вместо этого ей открылось его уродство. Кровь. Убийства. Жестокость. Всю жизнь она мечтала о свободе — о том, чтобы однажды гулять с Гриком по улицам города, где царит доброта, любовь и свет. Но всё это — лишь наивные грёзы девчонки, не знавшей жизни. Девчонки, недавно потерявшей всех, кто был ей дорог. Девчонки, чьего отца, единственного защитника от этого мрака, больше нет. Он оберегал её. Он предупреждал. Но она не слушала. Хотела за стены. И вот она — за ними. Но где то счастье, которое она там искала?

Его нет.

Все её мечты — лишь призрачные фантомы, сокрытые за кошмарами реальности. Там, где нет крови, случилось нечто страшнее, чем кровь. Там, где нет убийств, пролился целый океан боли.

«Дай мне силу, отец… — мысленно взывала она. — Защити их, прошу… хотя бы их. Молю тебя».

Но чуда не произошло. Свершилось нечто иное — нечто, что противоречило её желаниям.

Мелькнуло что-то — быстрое, стремительное, почти незримое. Быстрее молнии.

Но её это не задело.

Она осталась цела, невредима… но внутри всё изменилось. Что-то в сердце Фиамметты начало пустеть, холодеть… и, наконец, трескаться. Тонкой сетью трещин.

Глухой стон достиг её слуха. Она обернулась — и замерла.

Мир мгновенно стал беззвучным. Всё исчезло. Всё застыло. Время, будто сломавшись, отказалось идти вперёд. Остались только она и он в этом безмолвном мире отчаяния.

Женская рука — безжалостная, ледяная — пронзила сердце Грика. Его тело обмякло, почти осело на пол. Руки, ноги — безвольно повисли. Он был жив лишь потому, что продолжал хрипеть, захлёбываясь собственной кровью.

И тогда Фиамметта увидела. Улыбку. Безумную. Жестокую. Холодную, как зимний клинок. Улыбку, в которой не было ничего человеческого. Её охватил гнев — такой, каким он был однажды в стенах замка.

Слёзы не текли. Они испарялись от гнева, кипящего в её крови.

— Хотела пронзить эту смазливую девчонку… — прошипела женщина. — Но он встал между нами. Удивительно. Как он тебя защищает… Неужто любит?

Её лицо исказила широчайшая, безумная ухмылка:

— Ах, знала бы, что вы любите друг друга — оставила бы вас на самый конец. Чтобы смотреть… как один умирает, а другой — наблюдает. И ничего не может сделать. Какой пир! Какой триумф боли! Как же я разочарована, что не сделала этого… — Её глаза вспыхнули. — А он всё ещё жив! Сопротивляется! Цепляется за жизнь! До последнего! Ах, боже… Любовь — сколь же ты могучий мотиватор! Ещё! Ещё страданий! Давай, борись! Умрёшь — и твоя возлюбленная умрёт вместе с тобой!

Она хохотала, исступлённо, неестественно. Обезумела.

— Отпусти его!!! — сорвался крик Фиамметты. Она больше не могла смотреть, как Грик страдает.

Гнев достиг апогея. Её волосы — и без того наполовину седые — почти полностью побелели, как снег. Воздух вокруг сгустился и похолодел, словно сама зима вошла в эту комнату.

Алиса — агония в человеческом обличье — вздрогнула. Инстинктивно отступила на шаг, заметив, как Фиамметта ринулась к ней с безумной решимостью.

Бездыханное тело Грика осело, но она успела подхватить его, не давая упасть.

Прижав его к себе, Фиамметта в отчаянии рассматривала раны. Дыра в области сердца была устрашающе глубока. Почти безнадёжна.

— Прошу… не умирай… Только не ты… — прошептала она, едва сдерживая рыдания. — Ты… всё, что у меня осталось…

Её глаза метались по его лицу, по зияющей ране. Бордовая кровь залила её руки — она не замечала, не чувствовала. В её руках был он. И он умирал. И она — беспомощна. Всего лишь маленькая девочка, которой суждено потерять всё. Даже его.

Она закрыла глаза.

И начала молиться. Без адресата. Лишь сердцем — снова к отцу. Помоги… спаси его…

— Фиамметта… — прохрипело вдруг.

Глаза её распахнулись. Он говорил. Он был в сознании.

— Т‒ты… живой? — воскликнула она, схватив его за руку. — Б‒береги силы! Я… я постараюсь… сделаю хоть что-то… Только не умирай…

— Нет… меня уже не спасти… — голос его дрожал, пересыхал. Он кашлял, и кровь вновь хлынула. — Хотел… сказать… что… я люблю тебя…

С усилием он поднял руку, слабо коснулся её щеки, нежно убрав каплю крови.

— Так… куда… лучше…

Рука дрогнула… и бессильно упала.

— Н‒нет! Не оставляй меня! Слышишь? Молю… — горячая слеза скатилась на его бледное лицо.

Фиамметта зарыдала. Его тело остывало, жизнь угасала — неумолимо, безжалостно.

— Я… я тоже любила тебя… Хотя ты был лишь моим слугой, я верила тебе больше всех… И с каждым днём… любила сильнее… Так что прошу… если ты ещё слышишь… не покидай меня в этом кошмаре…

Слёзы душили, но изменить было уже ничего нельзя.

— Если бы… я была сильнее… если бы могла защитить… если бы у меня была сила…

Она корила себя. Она хотела силы. Хотела отомстить. Хотела убить. Хотела защитить хотя бы тех, кто ещё остался.

«Я хочу силу!» — мысленно вскричала она.

И кто-то услышал её мольбу.

«Желаешь силы, моё дитя?» — голос был эфемерен, как лёд на рассвете. Прозрачный, отстранённый… и властный.

«Да!» — Ей было всё равно, кто это. Видение? Демон? Сатана? Она готова на всё — ради силы.

«Для чего тебе сила?»

«Хочу защитить. Хочу убить её. Хочу силу, чтобы больше не страдать. Чтобы не терять других. Хочу изменить мир — с силой в руках!» — Она извергла всё до последнего.

«Превосходно. Тогда сила, что дремала в тебе, да расправит свои крылья. Позволь ей заполнить твои вены… И позволь мне — совершить то, чего ты желаешь».

«Я сделаю всё, что ты скажешь. Только убей её».

«Хорошо», — голос стал глубже, приобрёл резонанс, зловещую музыкальность. И, наконец, она воплотилась — во всей своей пугающей красе.

3

— И долго мы будем тут ныть? — с вызовом спросила она её.

Та молчала. Не проронив ни слова, продолжала сидеть над телом Грика, будто отрешённая от всего остального мира.

Алиса заметила странное: волосы Фиамметты, ещё недавно наполовину белые, теперь полностью окрасились в снежную, искрящуюся белизну. Казалось, по комнате пробежал внезапный мороз — и в этот момент раздался резкий, хрустальный звук, напоминающий треск ломающегося льда.

— Что за… — прошептала она, озадаченно оглядываясь, чувствуя, как сам мир будто раскололся.

Холод, излучаемый Фиамметтой, начал стремительно распространяться по пространству. Казалось, не только воздух — само время застыло, замерло и треснуло по швам. Пространство замерло. Мир угас, и сменил цвет — стал насыщенно-синим, подобно оттенку вечного льда.

Все, кроме неё самой и Фиамметты, застыли, словно обледеневшие статуи. Тогда Фиамметта медленно поднялась со своего места.

Что удивительно — голова Грика, покоившаяся на её коленях, не упала, как можно было бы ожидать, а осталась висеть в воздухе, будто реальность утратила силу притяжения.

Фиамметта шагнула вперёд, направляясь к Алисе, та в замешательстве поднялась — не понимая, что именно сотворила её собеседница с этим миром.

«Неужели… она действительно остановила само время?» — потрясённо подумала Алиса.

Она знала: есть сущности и силы, способные воздействовать на время, искривлять его течение, но чтобы элемент льда стал ключом к остановке хода самой Вселенной — такое она видела впервые.

От Фиамметты исходило не просто давление — это было нечто, превосходящее привычные границы бытия. Она больше не выглядела человеком. В этом теле находилось нечто иное. Нечто, что не должно было существовать в пределах обыденного пространства.

Каждый её шаг отзывался двойным, резонирующим звуком, будто её присутствие расщепляло реальность. Из её уст шёл пар, а глаза светились насыщенным синим пламенем. Волосы побелели, словно покрытые инеем, застыли в изящной ледяной симметрии.

Она подняла руку, и, слегка наклонив палец вниз, указала на ноги Алисы.

Тут же ледяной шип прорезал пол, пронзив её ступню.

Алиса вскрикнула и резко отдёрнула ногу, но чтобы освободиться, ей пришлось вырваться с мясом — кожа разошлась, кровь закапала на лёд.

«Невероятный скачок силы… и всего за мгновение. Это не всплеск эмоций или безрассудный поступок. Здесь — нечто иррациональное, нечто первозданное…» — пронеслось у неё в голове. — «Что же это? Или… кто это?» — Она стиснула зубы, и тут, словно прозрение озарило её разум, — Алиса рассмеялась.

— Не может быть… — выдохнула она с восхищением. — Впервые в своей жизни я сталкиваюсь с чем-то подобным… Высший Дух — в человеческом теле! И не просто дух — Фриссарий. Повелитель Льда. Теперь всё становится ясно…

Люди издревле давали имена могущественным духам, способным прорывать границы материального бытия. Несмотря на скудость знаний о них, со временем появлялось всё больше упоминаний. Имя духа Фриссарий стало известно благодаря роду Равенбурга и его первому носителю.

Вот она — подлинная мощь духа, способного низвергать демонов одного за другим.

Но то, что Фиамметта показала до сих пор — лишь слабое эхо, даже не крупица её полного потенциала как Высшего Духа. Тело Фиамметты всё ещё слишком слабо, чтобы вместить и малую часть — даже десятую долю — силы Фриссария. Однако даже этого оказалось достаточно, чтобы оставить отпечаток на реальности.

— Раз ты — дух высшего ранга, — сказала Алиса, выпрямляясь и придавая голосу вызов, — тогда и я не стану сдерживаться!

С этими словами она выхватила из воздуха копьё. Изящно крутанув его в руке, она усилила себя — и своё оружие — потоками эфира. Копьё обволоклось алыми языками пламени, излучая жар, способный плавить сталь.

— Впервые за долгое время я выложусь на все сто двадцать процентов! — с весёлой дерзостью бросила она и направила кипящее, горящее оружие прямо на Фиамметту.

4

Пламя и лёд — два архетипа, два антагониста бытия — столкнулись в беззвучном мире, где время застыло, а всё живое превратилось в хрупкие фигуры из застывшей материи.

Алиса взвилась в воздух — один мощный толчок ногами, усиленными эфиром, и она пронеслась вперёд, подобно комете, несясь прямо к Фиамметте. Копьё в её руке оставляло за собой вихрь искр и пылающих всполохов.

Фиамметта не шелохнулась. Казалось, она даже не моргала.

Но в последний миг, когда копьё было уже в сантиметре от её груди, вокруг неё мгновенно образовался кристаллический купол из чистейшего льда, сияющего в спектре холодных тонов. Удар пришёлся в цель — пламя обрушилось на ледяную броню с яростью раскалённого урагана, однако купол устоял. В воздухе раздался пронзительный звук — скрежет пламени, борющегося с вечной мерзлотой.

— Не дурно… — процедила Алиса, оттолкнулась ногой от барьера и, перевернувшись в воздухе, метнула копьё с размаху, как молнию.

Фиамметта подняла взгляд.

И копьё замерло.

Замерло в полуметре от неё — словно застыло в невидимом льду, в капкане остановленного времени. Вокруг него закрутились снежные вихри, и в одно мгновение пылающее оружие покрылась инеем, затем — трещинами. Оно рассыпалось в сверкающую пыль.

Алиса упала на одно колено, тяжело дыша, но глаза её горели азартом.

— Ты действительно стоишь того, чтобы раскрыться.

Раз копьё было уничтожено, а физические удары не достигали цели, следующее, что она предприняла — попытку задействовать элементы различной природы.

Она протянула руки вперёд и с ледяным спокойствием произнесла:

— Печать Пиросагра!

Над её головой зависли руны цвета сгущённой тьмы — пульсирующие знаки пламени, черные, как уголь до жарки, — и, обратившись в спираль, начали медленно вращаться. Как только руническая спираль активировалась, земля под её ногами затрещала, невзирая на воздействие временной стагнации — будто сама ткань реальности начала давать трещины. Из этих разломов, как когти из пасти голодного зверя, вырвались языки чёрного пламени. Они изгибались, охотились, жили собственной зловещей волей.

Воздух сжался, будто в последний миг перед взрывом, и вот — вспышка. По земле побежали трещины, как сеть молний, и уже через доли секунды добрались до самой Фиамметты. Их движение опережало звук, нарушая саму идею пространственно-временной непрерывности. Когда трещины достигли её, они взмыли вверх и, словно хищные спирали, сформировали огненный столб, пронизанный сложной рунической сетью, изначально рассчитанной на подавление астральной активности — ловушку, не позволяющую духу вырваться наружу.

Внутри столба произошла инверсия — не просто смена направления энергии, а полное отражение её структуры. Пламя, движимое инверсией, проникло внутрь тела Фиамметты, и на миг её кости засияли сквозь плоть, как литофосфаты под ультрафиолетом.

Через секунды вся конструкция схлопнулась — столб сжался, огонь втянулся в одну-единственную точку, как умирающая звезда, оставив после себя лишь чёрный кристалл, пульсирующий слабым, но настойчивым красным светом. Земля вокруг — испещрена обугленными рунами. Эти письмена, выжженные не огнём, а намерением, невозможно потушить, даже если засыпать их чем угодно. Их нельзя стереть. Никогда.

Вот что должно было произойти. Но что-то пошло не так.

Губы Фиамметты чуть шевельнулись, и она прошептала:

— Ледяной Ковчег Эйланмор.

И всё. Всё заклинание Алисы мгновенно замёрзло, будто его вырвали из времени и заключили в нечто, больше похожее на ледяной артефакт, чем на обычную статую. Огненный столб стал саркофагом изо льда, пронизанным инеем до самых его рунных корней.

— Так и знала… Если бы элемент среднего класса сработал бы на духе высшего ранга — я бы искренне огорчилась, — произнесла она с лёгкой усмешкой.

Фиамметта вытянула руку вперёд, и лёд, блокировавший её взор, рассыпался, словно драгоценное стекло. Она ступила вперёд и, вскинув руку, повелела:

— Пронзи. — воскликнула она, тихо.

Огромный ледяной столб, до того заключённый в саркофаг, рванулся вверх — его острие прорезало здания, задевая каждый этаж, как хирургический скальпель, и, выйдя на улицу, ударило по пространству, даже там оставляя следы вечной мерзлоты в форме застывшего времени.

Алиса едва успела отпрянуть. Удар опережал восприятие обычного человека в несколько раз, будто был рассчитан не на зрение, а на предчувствие.

Она прекрасно понимала: броситься в ближний бой, столь ею любимый, — было бы безрассудством.

Удивительно, как та легко манипулировала столь сложной субстанцией. Элементы, по сути, представляет собой слияние эфирных частиц — сверхтонких составляющих, лежащих в основе не только магической, но и метафизической материи. Принцип их функционирования в том, что при взаимодействии обычных частиц льда с частицами эфира формируется сингулярная связь, своего рода энергетическая решётка, позволяющая не только управлять ими, но и трансформировать — включать в структуру иные субстанции, сочетать, создавать новое.

К примеру, тот же синий огонь — результат горения натрия в водородной среде. Однако, благодаря сверхъестественной природе самой эфирной частицы, его можно структурировать, менять его внутренние параметры, насыщенность и даже волновую природу излучения.

Знания об этом принципе вполне доступны — их излагают в арканологических трактатах, и им обучают в академиях эфирного синтеза.

Тем не менее, духи высшего порядка — сущности с расширенным спектром сознания и более глубоким доступом к эфирным резонансам — способны оперировать этими частицами с куда большей сложностью и изяществом. Их возможности поистине безграничны: они создают не просто заклинания — они ткут реальность, как ткань, вытягивая из неё новые формы бытия и воли.

Алиса отскочила, приземлившись боком на вертикальную плоскость, словно гравитация перестала быть её врагом, подчинившись прихоти движения. По ноге пробежала острая искра боли — очевидно, её задело краем атаки. Лёд уже не просто сковывал пространство — он жил. Он пел. Он дышал. Он вторгался в ткань реальности, как мимикрирующий вирус, превращая само время в застывший кристалл.

Но в её глазах не было страха — лишь хищный расчёт. В сознании уже складывался вектор следующего манёвра.

— Если ты играешь с эфиром — я сыграю с его негативом, — прошептала она, и зрачки её на одно мгновение стали зеркальными, отражая пустоту.

Элемент Тьмы — пра-древний, возникший благодаря одному из Владык Демонов, Зримору. Он — то, что явилось из Предела, из рубежа бытия, принеся с собой из Царства Ада субстанцию, чья природа не была соотнесена с законами текущей вселенной. Тьма, что резонировала с эфирными частицами, породила новое качество — инверсивную силу. Элемент Тьмы.

Элемент Тьмы по своей сути может вступать в антагонистическое противоречие с онтологией мира, ибо сам не является его частью. Именно поэтому способности, основанные на нём, нередко приобретают абсурдную, почти шутовскую виртуозность — они попросту ломают устоявшуюся логику бытия.

Алиса вытянула руку вбок, словно чертила круг, и из воздуха вырвался звук — не крик, не гул и не грохот, а нечто иное, не поддающееся классификации человеческим восприятием. Воздух почернел — будто его изнанка была вывернута наружу. Сфера отрицательного эфира начала стремительно раскручиваться, и из неё вырвались нити чистого энтропийного давления — антиподы стихий, антагонисты бытия.

— Катабазис Эларта! — выкрикнула она.

Из точки, где слились её пальцы, хлынула волна чёрно-серых колец — словно само затмение обрушилось на окружающее. Это было не разрушение эфира — это было отрицание существования как такового.

Фиамметта не шелохнулась. Она смотрела на надвигающуюся волну с таким спокойствием, будто наблюдала за работой редкого артефакта в лабораторных условиях.

— Ты выбрала энтропийную инверсию, — спокойно произнесла она. — Смело. Но ведь ты знаешь, что отрицание — тоже форма структуры?

И в этот момент, не произнеся ни слова, она сомкнула ладони, и между ними вспыхнул символ, не принадлежащий ни одному из известных академических магических кругов. Это был глиф из Внешних Пределов — Символ Бесснежного Льда, антипод всякого тепла, но не родственный холоду. Он не замораживал. Он останавливал саму информационную составляющую реальности. Там, где он действовал, даже свет забывал, как двигаться.

Кольца Алисы врезались в невидимую сферу — и исчезли. Не разрушились, не рассыпались — их попросту не стало, будто они никогда и не существовали.

Алиса прикусила губу.

— Это… Это уже не лёд. Это концептуальное молчание. Ты манипулируешь памятью мира.

Фиамметта слегка склонила голову, как бы признавая наблюдательность соперницы.

— Именно. Но ты ведь не думала, что я остановлюсь?

Она щёлкнула пальцами, и земля за спиной Алисы вспухла и взорвалась ледяными шипами. Но то были не простые шипы — каждый из них был заострённым узором, сотканным из рунических фракталов. Они двигались, преломляясь в пространстве, будто отражения в кривом зеркале, и их траектории невозможно было просчитать.

И шипы вонзились в её тело.

Мгновение — и всё тело Алисы превратилось в ледяную статую. Она застыла без малейшего движения, и Фриссарий (именно так Фиамметта именовала себя в инициальной форме) подумала, что всё закончено. Ни одна нить жизни больше не ощущалась в замерзшем теле.

Но произошло то, чему место лишь в старинных сказках.

— А я ещё жива, — ехидно произнесла Алиса, усмехнувшись.

Фриссарий резко обернулась на голос.

— Ты ещё жива?

— Конечно. Всегда полезно иметь козырь в рукаве. В моём случае — это бесформенный эфир. Я называю его «Полной Чушью» — поскольку официальных данных о нём не существует.

— Понятно… Так ты отвергла собственную смерть?

— Вот оно, истинное знание Высшего Класса. Даже о моём козыре тебе известно. Да. Мой бесформенный эфир способен отрицать всё сущее. Но, разумеется, такая сила не даётся мне даром. За неё я плачу… проклятием. Всё, что я когда-либо отрицаю — возвращается ко мне, но в куда худшей форме. Сегодня я умерла. А значит, скоро меня ждёт нечто, хуже самой смерти.

Фиамметта подняла руку для новой атаки, но Алиса мягко остановила её.

— Прости. Но я явно не твой противник. Да и твой сосуд… он уже не выдерживает весь этот фарс, который ты творишь.

Она указала взглядом на тело Фиамметты — то постепенно начинало исчезать, распадаясь на фрагменты эфира, будто сцена сама начинала отрицать её присутствие.

И когда Фиамметта вновь обернулась в сторону Алисы — та уже исчезла. Будто испарилась, провалившись сквозь мир.

Оставшись одна, Фриссария тихо выдохнула. И исполнила последнюю волю своей госпожи. Она протянула руку — ту, что прежде была отрублена у Зельды, — и позволила ей снова занять своё место, сливая плоть с целостностью.

А затем обратила внимание на тело Грика, воина, павшего героически. Она решила — он должен вернуться.

Да, она и это могла. Манипуляции с жизнью для таких, как она, были пустым звуком.

Она подошла к бездыханному телу Грика и вытянула руки над ним. Те засветились ослепительным светом, насыщенным квантами жизни. Раны на его теле исчезли, как иллюзия, а душа, что уже перешагнула за грань мира, вернулась — целой, несокрушённой, неискажённой.

Если бы эго Грика было разрушено, вернуть его стало бы невозможным. Ибо разрушенное эго — лишено энергии. А значит — оно не может быть вместилищем для жизни.