Тяжёлое дыхание сопровождалось такими же тяжёлыми шагами. Хруст снега под ногами отдавался где-то далеко, отстранённо, словно сами они были тенями в чуждом, безмолвном мире. Девушка несла на руках маленького ребёнка, заботливо укутанного в плотную простыню, сквозь которую не мог пробиться даже самый лютый холод. За ней шагал ещё один человек — молодой мужчина, который беспрестанно озирался назад, терзаемый смутным, звериным беспокойством.

Одна из рук девушки безвольно свисала вдоль тела — из глубокой раны медленно сочилась кровь, каплями падала на белоснежную гладь, оставляя за ними алый шлейф, безжалостно выдающий их положение. Её рука стала бесполезной, превратившись в мёртвый груз, лишённый силы.

Девушке было на вид около двадцати лет, мужчине — на два или три года больше. Кругом простиралось белоснежное безмолвие — снег, голые деревья, покрытые инеем и хрупким серебром зимы. Девушка металась глазами по сторонам, словно не в силах побороть инстинкт — взгляд её был тревожен и остерегался каждой тени.

Атмосфера сгущалась до жути — тревога исходила от них, словно удушающий пар, выдавала их страх перед чем-то древним, перед лицом смерти, затаившейся в этих беспощадных снегах.

Неожиданно, когда они еле волочили измученные тела вперёд, возле них свистнула стрела, разрезав воздух подобно хищной птице. Она прилетела откуда-то сверху — направление было почти невозможно определить среди голых, покрытых инеем ветвей.

Увидев стрелу, глаза мужчины вспыхнули решимостью, стали твёрдыми, как сталь. В руках он сжимал единственный меч. Быстро обернувшись, он взмахнул клинком, отбивая смертоносную стрелу в воздухе. Отдача была сокрушительной — его рука онемела от удара, но он даже не обратил на это внимания.

Они продолжали бежать, оглядываясь через плечо, словно чувствовали — их преследуют без устали, гонимые отчаянием и яростью.

— Чёрт, да сколько можно?! — с надрывом выкрикнул мужчина, отбивая очередную стрелу.

Девушка не могла ему помочь — одна рука её была парализована, а вторая бережно прижимала к груди младенца, которому едва исполнилось четыре месяца. Она обернулась и в тот же миг увидела, как стрела вонзилась мужчине в ботинок. Глаза её округлились от ужаса, сердце бешено застучало. Поддавшись неосознанному импульсу, она ринулась к нему.

Но мужчина, вырвав стрелу из сапога, резко поднял руку:

— Стой! Не подходи — попадёшь под обстрел! — крикнул он, голос его был полон отчаяния и заботы.

Однако слова его не возымели эффекта — девушка подбежала и передала ему ребёнка, отдав его прямо в руки.

— Что ты делаешь?! — воскликнул он, потрясённый её поступком.

— Так мы точно не спасём её, — прошептала она, встав перед ним щитом. — Я прикрою вас. Убегайте!

— Нет! Лучше я останусь!.. — попытался возразить он.

— Нет… — перебила она его, в её голосе звучала тихая обречённость. — Из-за меня и моей раны они не отстают…

— Меня тоже ранили! Нет нужды рисковать собой, Серена!

— Я могу залечить твою рану, — настойчиво сказала она.

— Тогда уж лучше свои залечи, — голос его дрожал от ярости и бессилия.

— Не вариант, — тихо произнесла она. — Моя рана… стрела была пропитана ядом. Я чувствую, как он уже разъедает меня изнутри. Я скоро умру.

В тот же миг прилетели ещё две стрелы. Мужчина рванул её к себе, спасая от неминуемой смерти.

— Чёрт… времени нет…

— Да, нет… поэтому уходи, пожалуйста… Юлиус, — голос её дрогнул, когда она посмотрела ему прямо в глаза.

И он не смог больше сопротивляться.

Она перевела взгляд на ребёнка в его руках и, дрожащими губами, произнесла:

— Расти хорошей девочкой… моя принцесса…

Сказав это, она нежно поцеловала младенца в лоб. Этот поцелуй был последним, прощальным даром, полным любви и неизбывной заботы — мгновение чистой, неосквернённой материнской любви.

Серена прикоснулась к ране Юлиуса, залечивая её и восстанавливая часть его выносливости. Он последний раз посмотрел на неё — взгляд, полный боли и бессильного гнева — и побежал, прижимая ребёнка к себе.

Он мчался, не чувствуя тела, ведомый лишь одной мыслью: добежать до крепости, где ждали стражи и рыцари, и спасти её… если ещё не поздно.

Но чуда не случилось.

Юлиус добрался до крепости. Стражники сначала не узнали его, измученного и окровавленного, но, опомнившись, бросились на помощь. Служанка подбежала и приняла девочку на руки по его приказу. Не объясняя ничего, Юлиус вновь бросился обратно в белое безмолвие леса.

Тело его больше не подчинялось. Грудь жгло при каждом вдохе, холод разрывал лёгкие, руки превратились в бесполезные ледяные колья. Но он не чувствовал боли — ни холода, ни усталости. Лишь одно чувство владело им целиком: ужас, страх потерять её.

Он спешил, споткнулся о корень дерева и рухнул лицом в снег. Тело не слушалось, но он полз, цепляясь за гладкую, смерзшуюся землю, прокладывая путь к ней.

Вдалеке он заметил чью-то фигуру, распростёртую на снегу. Сердце сжалось, лёгкие отказались работать. Из последних сил он поднялся.

Но это была не она.

На земле лежал один из преследователей — Серена убила его. Юлиус метнулся глазами в поисках её. След из крови вёл его дальше.

Он брёл, спотыкаясь, будто подкошенный ветром, ноги предательски путались, разум тонул в мутном мареве. След крови привёл его к груде искалеченных тел — и дальше.

И тогда он увидел её.

Сначала — чёрный силуэт дерева на фоне слепящего снега. Потом — ветви, обнажённые, словно кости.

И на одной из них — фигура.

— С-Серена?.. — выдохнул он, хриплым, чужим голосом.

Её повесили. Выставили её смерть напоказ, как варварский трофей — ему, чтобы он видел, чтобы не забыл.

Колени его предательски подогнулись, и он рухнул в ледяной снег.

Лицо Серены... когда-то живое, нежное — теперь искажённое мукой. Глаза её остались открытыми, тусклыми, словно мутные зеркала. Кровь всё ещё капала с мёртвого тела, превращая белоснежную землю в багровое месиво.

Внутри Юлиуса что-то разорвалось — яростным, всепожирающим взрывом.

Грудь сдавило, в ушах стоял гул, а по щекам потекли слёзы — тяжёлые, как свинец, обжигающие, как кипящая смола.

— А-а-а-а-а-а! — его крик взметнулся в небо, подобно дикому зверю, изорванному на части.

Он обрушился на землю, колотя по ней окровавленными кулаками, срывая ногтями мерзлую корку снега, рыча и завывая, пока истерзанное тело не обмякло от боли.

Судорожно поднявшись, он осторожно снял Серену с ветви, словно боясь ранить её ещё больше, и прижал к груди.

Её израненное тело было ещё тёплым. Кровь неторопливо стекала, пачкая его руки багровыми разводами.

Он смотрел на неё — ту, которую любил. Ту, которую не смог защитить.

— Клянусь… кто бы ты ни был… — его голос был хриплым, едва слышным. — Я найду тебя. Я вырву твоё сердце. Я сожгу всё, что тебе дорого.

Он поднялся, держа её на руках, и, шатаясь, потащил её тело в крепость.

Туда, где он даст ей последнее пристанище.

1

— Ах!.. — выдохнула девушка, лёжа на кровати и резко распахнув глаза. — Опять этот сон... — пробормотала она, медленно поднимаясь и касаясь лба ладонью.

Она лежала в роскошной спальне, убранной с явным изяществом и вниманием к деталям. Её двухместная кровать, венчаемая декоративным балдахином, напоминала предмет из сказочного грёза. Комната поражала размерами — просторная, но при этом вовсе не пустующая. Напротив, она была насыщена множеством вещей, причудливо сочетающих уют и эксцентричность. Особое место занимали разнообразные плюшевые игрушки, обитавшие в каждом углу. На прикроватной тумбе — винтажные механические часы с заводным механизмом и изящная ваза, наполненная свежими цветами, чей аромат тонко вился по комнате.

Несмотря на свои внушительные масштабы, пространство не выглядело стерильным или безжизненным — напротив, оно дышало обжитостью и индивидуальностью. Напротив кровати стоял рабочий стол — настоящий островок творческого хаоса: акварельные краски, флакончики с чернилами, россыпь бумажек, книги с загнутыми уголками и прочие артефакты художественного быта. Слева от стола возвышался шкаф с одеждой, выкрашенный в тёплые оттенки дерева, а напротив него — стеклянная дверь, ведущая на небольшой балкон, скрытый лёгкой вуалью занавески. В самом центре комнаты раскинулся большой разноцветный палас, будто сотканный из фрагментов снов.

На девушке была надета пижама из мягкого хлопка — синяя, в тонкую полоску. Её чёрные волосы были взъерошены после сна, спутаны и слегка пушились. Она неспешно поднялась с кровати, потянулась, хрустнув суставами, когда в комнату бесшумно вошла горничная.

— Доброе утро, госпожа, — произнесла та с учтивым поклоном.

— Привет, Биа! — воскликнула девушка с лучезарной улыбкой, мгновенно просветлев лицом.

Горничная представляла собой женщину средних лет, с лицом, в котором сочетались строгость и мягкость. На ней был традиционный наряд служанки — строгое, но элегантное платье в чёрно-белой гамме, подчёркивающее её аккуратность и деликатность.

— А где Грик? — спросила она у горничной.

— Он, должно быть, уже отправился за провизией. По этой причине сегодня обслуживаю вас я, — спокойно отозвалась та, раскладывая на кровати одежду взамен пижамы.

— Я тоже хочу ходить за продуктами с Гриком! — возмущённо повысила она голос. — Почему мне нельзя покидать эти стены?

Биатрис уже привыкла выслушивать бесконечные претензии Фиамметты — вопросы, которые юная особа повторяла с упрямой настойчивостью: почему ей не дозволено выходить наружу? Почему она вынуждена жить затворницей, словно птица в золотой клетке? Почему отец держит её в столь ревностной изоляции?

И было ещё множество вопросов — связанных с внешним миром, с жизнью за пределами этих вековых стен. Она была как принцесса из старинной баллады, подобно Рапунцель, заточённая в башне — жаждущая воли, вдоха ветра, касания земли.

Пока Фиамметта изливала душу, Биатрис безмолвно, но сноровисто переодевала её в соответствующий статусу наряд — достойный дочери графа Равенбурга.

Равенбург — один из древнейших и уважаемых родов Гиованны, государства, раскинувшегося юго-западнее Смины. Его слава берёт начало более полутора веков назад, в эпоху великого смятения, когда демонические орды в последний раз обрушились на человечество. Именно тогда возвысился Кристофер Равенбург, один из гениальнейших полководцев человеческой коалиции. Он командовал объединёнными армиями, вёл флотилии, выстраивал боевые порядки с точностью хирурга, сокрушая врага с минимальными потерями.

Будучи не только стратегом, но и знатоком эфирных искусств, Кристофер стал одним из первых, кто вступил в союз с древним духом — сущностью иного плана, даровавшей ему силу, превосходящую пределы человеческой природы. Его имя стало символом доблести, его дух — несгибаемым знаменем эпохи. За свои подвиги он был вознаграждён титулом графа и правом на обширные земли.

Однако жизнь землевладельца оказалась для него невыносима. Административная рутина гасила его натуру, привыкшую к бурям и клинкам. Он оставил после себя единственного сына — прямого наследника — и, обременённый возрастом и усталостью, вскоре покинул этот мир.

Наследие перешло к Кристоферу Дрэю фон Равенбургу, чья жизнь, увы, не оправдала надежд. Он не унаследовал ни ума, ни воли, ни духа своего отца. Не отмеченный союзом с духом, лишённый выдающихся способностей, он растрачивал родовые богатства в пьяных загулах и погряз в самолюбовании. За годы правления он утратил почти треть унаследованных земель. Его имя стало символом падения: Дрэй Тратящий.

Скончался он трагически — покончив с собой. Наследников мужского пола у него не было; осталась лишь супруга и их единственная дочь. Женщина, чьё имя история почти не сохранила, дала девочке имя Серена — и, желая уберечь её от пятна родового падения, наделила её своей фамилией — Астридель, не отказываясь, однако, от древнего титула: фон Равенбург.

Сама мать Серены прожила недолго — всего двенадцать лет после гибели супруга, скончавшись от врождённой болезни. Оставшаяся сиротой Серена Астридель фон Равенбург успела прожить лишь двадцать лет. Её жизнь была прервана жестоко и внезапно — шайкой наёмных разбойников. Но перед тем, как пламя угасло, она успела родить дочь от своего мужа — виконта Юлиуса.

Согласно законам Гиованны, малолетние не могут прямо владеть землёй, а потому вся собственность рода временно перешла к Юлиусу — не как к полноправному графу, но как к регенту, хранителю титула до совершеннолетия их дочери. Хотя ему впоследствии был официально присвоен графский статус, Юлиус никогда не кичился этой честью — слишком глубока была его утрата, слишком неизлечима рана, оставшаяся после смерти любимой.

В память о Серене он назвал девочку Фиамметта Астридель фон Равенбург — имя, которое её мать некогда мечтала дать будущей дочери. Он дал ей фамилию по материнской линии, чтобы сохранить неразрывную связь с женщиной, которую любил, и с родом, в крови которого теперь продолжал течь последний огонь.

Согласно древнему обычаю, если в доме угасает мужская линия, род продолжается через дочь — но фамилия наследуется уже по её линии. Так род Равенбургов, некогда блистательный, ныне продолжает существовать лишь в лице одной девочки.

В каждом новом поколении рождались только дочери, и с каждым новым именем род будто слабел, словно пламя факела, умирающего на ветру. Но в Серене говорили — жила душа великого Кристофера: её сила, её ум, её внутренняя стойкость не уступали пра-прадеду. И потому надежда ещё теплится — в глазах Фиамметты. И если она унаследовала хоть искру из того древнего огня — значит, история рода Равенбург ещё не завершена.

— Госпожа, вы сегодня восхитительны, — с благоговейной теплотой произнесла Биатрис.

На глазах, словно по мановению волшебной палочки, её простая, уютная пижама трансформировалась в изысканный наряд. Перед глазами предстало утонченное платье кремово-белого цвета с цветочным узором, выполненным в тёплой, приглушённой палитре — охристые и янтарно-жёлтые соцветия, будто перенесённые с полотна импрессиониста. Ткань была лёгкой, натуральной — возможно, тончайший батист или выбеленная органза, — с элегантными оборками и мягкой драпировкой в области груди, придающей всему образу нотки винтажной изысканности и нежности ушедшей эпохи. Поверх платья — лёгкий джинсовый жакет серо-голубого оттенка, укороченный, с аккуратной линией пуговиц и чуть опущенными плечами, подчёркивающими расслабленную элегантность.

— Благодарю, — сдержанно, но с лёгкой улыбкой ответила Фиамметта.

— Ужин вот-вот будет готов. Пойдёмте, госпожа, за стол.

Фиамметта молча кивнула и пошла вслед за Биатрис.

Они покинули покои и направились по протяжённому коридору. Их шаги раздавались в полной тишине — лишь мягкое, приглушённое эхо от обуви сопровождало их путь. Фиамметта озиралась по сторонам, будто видела всё это впервые — хотя, быть может, делала это ежедневно, а то и чаще. Высокие стены, слева — массивные панорамные окна, из-за которых пробивался рассеянный солнечный свет, отбрасывая длинные лучи на статный ковер, растянувшийся вдоль всего коридора. Но несмотря на присутствие света, казалось, будто его всё равно недостаточно — как будто само помещение сдерживало избыточное сияние, оставляя атмосферу слегка затуманенной, полусонной.

— А… что сегодня на завтрак? — неожиданно спросила Фиамметта, будто вспомнив о чём-то важном.

— Жемчужины Луатриса в лепестках Закатного Лотоса, — с лёгкой торжественностью ответила Биатрис.

— Ух ты, ну и название… — с выражением восхищения и лёгкого замешательства произнесла Фиамметта.

И действительно — название звучало как изысканная поэма, в которой легко запутать язык. Но за красивым именем скрывалось нечто поистине редкостное. Эти "жемчужины" — деликатес из мяса речного лосера, замаринованного в луатрисском мёде. Каждый кусочек заворачивается в лепестки редчайшего Закатного Лотоса — цветка, раскрывающегося лишь в последние мгновения заходящего солнца. Блюдо подаётся на чёрном обсидиановом блюде с изысканным серебристым соусом под названием «Лунный Вздох», создающим иллюзию капелек росы, сошедшей с небес.

Сами ингредиенты достать крайне сложно. Их добыча — дело почти ритуальное, требующее немалых усилий, ресурсов и, конечно же, колоссального мастерства в приготовлении. Это гастрономическое произведение искусства.

— А оно вообще вкусное? — вновь спросила Фиамметта, в голосе которой теперь слышался искренний интерес.

Биатрис на мгновение задумалась, словно подбирая точную формулировку:

— Жемчужины Луатриса в лепестках Закатного Лотоса обладают сложной, многоуровневой гастрономической структурой. Это изысканное сочетание утончённой сладости, кристальной свежести и лёгких флоральных нот. Блюдо, пробуждающее не только вкусовые рецепторы, но и воображение.

— А я не потолстею от такой еды? — с наигранной тревогой и легким смешком спросила она.

— Бросьте, госпожа. Вашей изящной фигуре ничто не грозит. К тому же, жемчужины — это не просто еда. Это концентрат живосилы и травовенов — веществ, благотворно влияющих на всё тело, укрепляющих внутреннюю гармонию и тонкие потоки энергии.

— В таком случае я съем как можно больше! — с живым энтузиазмом заявила Фиамметта.

— Разумеется. Всё — для вас.

Пока они беззаботно беседовали, их шаги уже привели их к дверям главного трапезного зала. Двери распахнулись, и они вошли внутрь.

Зал был просторным, архитектурно выверенным до мелочей. В центре стоял массивный стол, длиною почти на тридцать персон, окружённый соответствующим количеством стульев. Свет, льющийся сквозь огромные окна, ложился прямо на поверхность стола, освещая его как сцену театра. Но самое почётное место было выделено особо — у начала стола возвышался не просто стул, а почти трон, воплощение власти и уюта одновременно.

Слуги и служанки ещё суетились в зале, расставляя бокалы, тарелки, блюда. Всё готовилось к началу.

— Отца пока не видно, — заметила Фиамметта.

— Господин уже должен быть в пути, — едва произнесла Биатрис, как двери снова с грохотом распахнулись, и в зал вошёл лорд этих земель — граф Юлиус.

Мгновенно вся прислуга выстроилась в строй и хором, в унисон, произнесла:

— Приветствуем вас, господин! — и синхронно поклонились.

— Ну, сколько можно… Сколько раз я просил вас не делать этого, — сказал Юлиус с притворным раздражением и лёгким смущением.

В зал вошёл статный мужчина внушительного роста, с осанкой, выточенной под линеал этикета и повадками, достойными графского титула. Его воронова цвета шевелюра была поразительно длинной — вполне позволяла собрать её в тугой конский хвост длиной около десяти сантиметров. Лицо почти лишено бороды, лишь лёгкая тень на подбородке подчеркивала черты, сохранившие моложавость — особенно в сравнении с его ровесниками, чьё время уже дало о себе знать.

На плечах лежал белый плащ из плотной ткани, ниспадавший до икр прямыми складками, как мантия парадного облачения. Из-под него виднелась белоснежная форма, подчёркнуто строгая, но с элементами торжественного декора: алыми петлицами, позолоченной вышивкой, намекавшими на принадлежность к высокому чину или древнему роду. Белые туфли с мягким блеском дополняли образ — изящные, безупречно отполированные, с изогнутым носком, как в лучших традициях придворной моды.

— Отец! — радостно закричала Фиамметта.

— Фиочка! — ответил он с тем же восторгом.

Они будто впервые видели друг друга: девушка с радостным порывом бросилась в объятия отца, а он легко, с детской небрежностью, подхватил её и, смеясь, закружил на месте.

Юлиус хохотал от души, не замечая удивлённых взглядов, пока рядом не послышалось вежливое:

— Кхм... господин, — заметила Биатрис, едва заметно улыбаясь.

— Ах, да. Простите, — сказал Юлиус, аккуратно опуская Фиамметту. — Ну что, завтрак уже готов?

— Да! — хором откликнулись все.

— Тогда давайте садиться и вкушать!

— ДА!

Все расселись по своим местам, но не притронулись к приборам. Юлиус оглядел зал и заметил паузу.

— Что-то не так?

Один из служащих почтительно поднялся:

— Простите, господин. Грик ещё не прибыл.

— А-а, вот в чём дело, — понимающе протянул Юлиус. — Ах ты, шалун... Ну что, подождём его?

— Конечно! — раздался хоровой ответ.

— Прекрасно, — сказал граф, а затем, обратившись к Фиамметте, добавил: — А ты, моя принцесса, если голодна — можешь начинать без нас.

Он нежно коснулся губами её лба.

— Нет уж! Я подожду Грика. Мы же одна семья — будем кушать все вместе!

Увидев решимость в её глазах, Юлиус не стал спорить — лишь улыбнулся.

Граф Юлиус, несмотря на свой титул, всегда ел за одним столом со всеми своими слугами. Одна еда, один стол, одно братство. В его понимании не существовало иерархии, способной разделить сердца: бедняк, служанка, король — все равны в доме Равенбургов. Он был честным, великодушным и, вместе с тем, неукротимым духом. В глазах подчинённых он оставался непоколебимой скалой, достойной гордости и уважения.

В этом доме царила подлинная гармония — нерушимое доверие, чувство принадлежности. Это была не просто служба — это была семья.

— Граф, — негромко обратилась Биатрис, — прибыло письмо. Довольно важное.

Она подала ему конверт и добавила:

— Я заранее проверила его на предмет возможных угроз. Всё чисто.

— Хорошая работа, — кивнул Юлиус.

Он разорвал печать, достал письмо и начал читать:

Привет, братец Юлиус.

Как у тебя дела? Надеюсь, это письмо дошло вовремя и не застало тебя в неудобный момент. Хотя, если честно — мне всё равно.

Перейдём к сути — хотя это и не совсем «суть». Прошло уже десять лет, да? Ты меня вообще помнишь? Надеюсь, да. А если нет — убью тебя, мелкого!

Как там твоя дочь? Наверняка уже взрослая красавица.

Я скоро буду в Гиованне. Навещу тебя.

Жди меня — 799.08.13.

С любовью, твоя старшая сестра — Вильгельма.

Юлиус, дочитав, едва слышно цокнул языком. Его лицо невольно исказилось в гримасе раздражения.

«Чего она вдруг вздумала явиться?.. Лучше бы она меня забыла, а не наоборот…»

Нет, он не ненавидел свою сестру. Скорее, она вызывала у него перманентное чувство усталости — своей инфантильностью, несерьёзностью, да и тем, что была старшей.

И в тот самый момент дверь снова отворилась.

— Простите за опоздание! — запыхавшись, вбежал Грик.

— Быстрее, улитка, — пробурчала Биатрис.

Окинув зал взглядом и заметив графа, Грик воскликнул — скорее даже выкрикнул:

— Приветствую вас! Простите, что заставил ждать!

— Всё в порядке. Садись скорее, — отозвался Юлиус.

— Д-да, господин!

Наконец, все оказались за столом.

Но прежде чем приступить к трапезе — ежедневный ритуал.

Юлиус поднял свой бокал и произнёс:

— Благодарю всех, кто присутствует здесь. Благодарю новый день за то, что он наступил. Благодарю жизнь за шанс вновь вкусить этот дивный завтрак. Да будет благословлён великий ПервоМыслитель!

Он сделал глоток. В бокале был не алкоголь — просто виноградный сок.

Все присутствующие последовали его примеру и затем начали есть.

Фиамметта впервые видела это изысканное блюдо — ей не терпелось опробовать его.

— Вам наложить, госпожа? — спросил Грик, сидевший рядом с ней.

Он был её личным помощником и сопровождал её повсюду, исполняя любые поручения — в разумных пределах.

Фиамметта мягко покачала головой. Грик осторожно взял одну жемчужину и аккуратно положил её на фарфоровую тарелку.

Блюдо выглядело более чем достойно: жемчужины — сверкающие перламутровые шарики из нежнейшего мяса, обёрнутые в карамелизованные лепестки лотоса цвета закатного неба. Подача — на тёмном обсидиановом блюде, украшенном каплями серебристого соуса "Лунный Вздох" и вуалью пыли астрального макалора — всё выглядело как застывший миф.

— Приятного аппетита, госпожа.

— И ты ешь, Грик. Такой худой — тебя ветром унесёт.

— Ай, не щипайте! Щекотно же! — воскликнул он, невольно отшатнувшись.

Фиамметта ущипнула его под рёбра.

— Ха-ха, ты бы видел своё лицо! — рассмеялась она, весело сверкая глазами.

— Ах так?.. — и он, в ответ, потянул её за щёку.

— Ай-ай, сдаюсь, сдаюсь!

— Вот, ешьте, пока блюдо горячее.

На столе лежали два особых прибора:

Первое это: Лепестковая вилка — миниатюрная вилка с двумя тонкими, изогнутыми зубцами, похожими на крылья бабочки или лепестки. Рукоять украшена серебром или жемчужной вставкой.

Второе это: Ложечка Луны (для соуса) — крошечная ложка с чашей в форме полумесяца, чтобы аккуратно зачерпнуть каплю Лунного Вздоха и полить жемчужину перед укусом.

— А как этим вообще есть?.. — пробормотала Фиамметта, скорее себе, чем Грику.

— Давайте покажу. Сначала — ложечкой полить жемчужину соусом. Затем поддеть вилкой за лепесток и медленно жевать. Позвольте вкусу разворачиваться слоями: карамельный лепесток, сочное мясо, цветочная свежесть, лёгкая сливочная прохлада… Между укусами можно запивать соком — он усиливает восприятие следующей жемчужины.

— Поняла! Сейчас попробуем, — сказала она и повторила процесс в точности.

Блюдо буквально таяло во рту. Оно пробуждало ассоциации с вечерним садом на берегу волшебного озера. Сперва — лёгкая сладость, затем — мягкая свежесть, потом — тёплый цветочный и сливочный послевкусие, вызывающее ощущение умиротворения и светлой ностальгии. Это была не просто пища — это было гастрономическое воспоминание о чём-то ускользающе-прекрасном.

— Это… это просто невероятно! — с восхищением произнесла Фиамметта.

Она не могла остановиться. С каждым кусочком вкус становился всё ярче, насыщеннее, гармоничнее.

И, наконец, запив соком последний укус, она поняла: это блюдо — как музыка в форме вкуса.

2

Юлиус сидел у себя в комнате после сытного и, по его личной оценке, весьма удачного завтрака. Перед ним на столе лежали несколько листков бумаги — среди них и письмо от сестры, недавно доставленное курьером.

Сестра Юлиуса всегда принадлежала к тем людям, для которых действие никогда не являлось следствием долга. Она не делала что-либо только потому, что это следовало сделать. Её поступками всегда двигали тщательно выверенные — и, надо признать, сугубо эгоистичные — причины. Проявления простого, ничем не обоснованного дружелюбия были для неё категорически несвойственны.

Взяв письмо в руки, Юлиус вновь — с почти академической дотошностью — принялся его изучать. Биатрис, его доверенная специалистка по арканике, уверяла, что проверила конверт и само послание на все мыслимые виды опасностей: от скрытых чар и алхимических ядов до экзотических метафизических ловушек. Всё было чисто. Ни малейших следов враждебной магии или токсинов.

И всё же что-то в этом письме не давало Юлиусу покоя. Он не хотел верить, что сестра способна на прямое предательство. Их отец, как один из участников Совета Семи Древ — той самой древней иерархии, куда стремился Юлиус, — не простил бы столь вопиющего преступления. А сестра это, несомненно, понимала.

Хотя Юлиус и отдавал себе отчёт в том, что её главная цель — занять первенствующую позицию в Совете Семи Древ и тем самым обеспечить себе право на всё возможное наследие: золото, привилегии, политическое влияние, которых, правда, и не так уж много осталось, — она была жадна до власти и богатства. Беззастенчива в своих амбициях. Проблема была в другом: ей не повезло родиться женщиной, а значит — в иерархии претендентов она автоматически смещалась на третий план, сразу после младшего из братьев, Азурена.

В их семье было трое детей: старшая — Вильгельма, средний — Юлиус, и младший — Азурен.

По правде сказать, взаимоотношения Юлиуса с младшим братом можно было бы охарактеризовать как сухие, отстранённые — если не сказать формальные. Однако сам Юлиус вовсе не воспринимал это как проблему или изъян.

— О… — неожиданно вырвалось у него, когда он во второй раз развернул письмо и вновь взглянул на его содержание.

Буквы на пергаменте начали светиться, как если бы внутри чернил пробудилась латентная магическая структура. Они задвигались, словно подчиняясь невидимому перу, и вскоре начали выстраиваться в совершенно иной порядок. Юлиус не мог объяснить, как это произошло — столь тонкое заклинание, должно быть, было замаскировано гениально. Из старых слов родилось новое послание:

АЗУРЕН ВСЁ ЕЩЁ ПЫТАЕТСЯ ПРЕВЗОЙТИ ТЕБЯ.

— Что?.. — растерянно прошептал Юлиус. — В каком смысле "превзойти"?

Он перечитал сообщение вновь, на этот раз всматриваясь в каждую руну, пытаясь найти скрытый подтекст или дополнительный слой заклинания. Но надпись оставалась неизменной. Возможно, это было лишь прелюдией, подумал Юлиус — частью более сложного многослойного шифра, который должен был раскрыться позднее. Однако ничего больше не происходило. Письмо словно выдохлось.

— Бред какой-то… — тихо пробормотал он. — Снова она что-то придумала. Поговорю с ней об этом, когда она приедет.

Юлиус аккуратно сложил письмо, оставил его на столе, и, не сказав более ни слова, вышел из комнаты.

3

На улице сияло солнце, и по его положению на небосводе можно было заключить, что сейчас — приблизительно полдень, а быть может, и чуть позже.

— Печёт, конечно, знатно… — произнёс мужчина, трудившийся в саду: он ловко отрезал излишки ветвей с густо разросшихся кустов.

— О, здравствуйте, дядюшка Филл, — отозвалась Фиамметта, подняв руку в приветствии.

— Здравствуйте, госпожа. Прогуливаетесь после завтрака?

— Да, — кивнула она. — А вы, как всегда, ухаживаете за этими кустами? Неужели вам это ещё не наскучило? — спросила она, подходя ближе.

— Такова моя работа, госпожа, — ответил он, поправляя свою широкополую шляпу. — А за труд, как известно, платят.

— Понимаю… — задумчиво произнесла она. — А можно мне попробовать?

Филл выпрямился, будто бы замер в легком недоумении. Подобного вопроса от неё он явно не ожидал.

— А вы не поранитесь, госпожа? — с осторожностью и лёгким волнением произнёс он.

— Нет, что ты.

Он ещё на мгновение задумался, вздохнул — и, словно приняв неизбежное, кивнул.

— Ну что ж… Прошу. Только будьте аккуратны, — сказал он и протянул ей в руки кусторез.

— Ого… А он тяжелее, чем я думала.

Фиамметта взяла инструмент, но тут же застыла в нерешительности. Она, разумеется, понимала, что предназначен он для подрезки кустов, однако сразу возникла масса вопросов: под каким углом делать срез? Насколько сильно нажимать? Что именно удалять, а что оставить? Её охватила растерянность. Очевидно было одно — Филл не просто подрезал растения. Он придавал им форму — стройную, утончённую, эстетически выверенную. Его сад не походил на дикие заросли, скорее — на продуманный топиарий, где каждый элемент имел своё место и образовывал целостную картину. Даже в столь обыденном деле, как уход за кустами, сокрыто настоящее искусство.

— Что, госпожа? Помочь?

— Да… — призналась она с явным смущением.

— Ну тогда смотрите, — сказал он, принимая кусторез обратно. — Вот этот куст, например, сильно оброс излишней листвой. Изначально его форма была довольно проста — обычный куб. Но я решил внести немного фантазии и сделать из него… красивое сердечко. Как думаете — справимся?

— Сердечко?..

— Да, большое, пышное, зелёное сердечко.

Она на мгновение прикрыла глаза, мысленно визуализируя предложенную форму.

— Да… Это будет очень красиво! — воскликнула она, оживлённо.

— Тогда — за дело.

Филл опустил взгляд на куст, словно взглянул на старого друга, с которым его связывали годы молчаливого, но чуткого общения. Он провёл рукой по плотной листве, ощупывая изгибы и нащупывая в них будущую форму — как скульптор, прислушивающийся к голосу мрамора.

— Здесь, — проговорил он, полушёпотом, — начинается левая половина. Главное — задать правильный изгиб.

Кусторез, хотя и грубоватый на вид, в его руках становился почти музыкальным инструментом. Каждый щелчок, каждое движение был продуманным штрихом, словно нотная запись на плотной партитуре природы. Он аккуратно срезал верхние листья, затем боковые ветви, уравновешивая форму, будто бы лепил нечто живое и трепетное.

— Сердце не должно быть симметричным до педантизма, — заметил он негромко, будто делясь тайной. — Живые формы всегда немного асимметричны. В этом — их прелесть.

Под его точными, почти хирургическими движениями куст начинал преображаться: очертания всё яснее складывались в плавные линии. Левый изгиб стал нежно вогнутым, как крыло раковины. Правый — немного острее, будто отражал скрытую страсть. В центре он оставил тонкий изгиб, создавая углубление — ту самую впадину, что делает сердце узнаваемым.

Фиамметта наблюдала с восхищением, как перед её глазами обыденный куст обретал новую суть. Он словно расцветал — не в смысле цвета или аромата, а формой, гармонией, намёком на символ.

— А вот теперь… — Филл сделал последний, уверенный срез на нижнем изгибе, — завершающий штрих.

Он отступил на шаг и, прищурившись, взглянул на своё творение. Куст, как по волшебству, предстал перед ними в виде сердца — зелёного, пышного, идеально вписанного в окружающий сад, но при этом выделяющегося своим символизмом.

— Видите? — сказал он с лёгкой улыбкой. — В любом кусте скрыта форма. Нужно лишь освободить её.

Фиамметта не отвечала — она была очарована. В её глазах это было настоящее волшебство: из хаоса листвы, из зелёного беспорядка — возник образ, наполненный смыслом, заботой и тишиной.

— Это было потрясающе! — воскликнула вновь Фиамметта, не уставая изумляться искусности Филла.

Превратить заурядный куст в подлинное произведение искусства — неужто такое и впрямь возможно? Всё выглядело так просто: взять кусторез, раз-два чиркнуть им — тут и там, будто мимоходом. Но за кажущейся лёгкостью скрывались годы упорной практики, отточенное мастерство и, безусловно, художественная фантазия автора.

Фиамметта вновь ощутила желание попробовать — сотворить нечто своими руками, пусть не шедевр, но хотя бы кубическую форму. Однако её мысли были внезапно прерваны чьим-то окриком.

— Госпожа! — донёсся громкий мужской голос.

Фиамметта обернулась на зов и узрела Грика, который спешил к ней, высоко подняв руку.

— Я, наконец-то, вас отыскал. Почти весь замок обошёл! — с деланным упрёком произнёс он. — Чем вы здесь заняты?

— Дядюшка Филл обучает меня искусству изысканной стрижки кустов, — без утайки сообщила она. — Посмотри, что он создал! — с энтузиазмом указала на куст, выстриженный в форме сердечка.

Грик склонил голову и осмотрел творение.

— Действительно, получилось весьма изящно, — признал он с ноткой искренности.

— Благодарю за похвалу, — отозвался Филл, сняв свою широкополую шляпу и утирая пот со лба лёгким, привычным жестом.

— Так что ты хотел, Грик?

— Ах да, верно. Сегодня вечером ожидаются гости, и вы, госпожа, должны предстать перед ними в достойном облике. По этой причине нам необходимо примерить несколько нарядов, пока ещё есть время.

— Вот как... — протянула она задумчиво, а затем резко воскликнула: — Постой! Я ведь ещё не сотворила свой кустарный шедевр! — и театральным жестом скрестила руки в виде креста.

— Н-но, госпожа... времени может не хватить, — попытался возразить Грик.

— Мне всё равно. Хочу резать кусты. — твёрдо заявила она, стойко сопротивляясь его доводам.

Грик продолжал настаивать, изо всех сил пытаясь её переубедить, но её упрямый нрав был поистине непреклонен.

— Госпожа, — вдруг мягко вмешался Филл, положив конец их зарождавшемуся спору. — Как справедливо заметил Грик, у вас действительно запланированы важные дела, а искусству топиария я могу обучить вас в любое другое время. Мы не ограничены в возможностях — хоть с первыми лучами солнца, хоть глубокой ночью. Я всегда буду к вашим услугам. — сказал он, глядя прямо на неё своими изумрудными, прозрачно-светящимися глазами.

Фиамметта и Грик на миг замерли. Она глубоко задумалась и, наконец, ответила:

— Хорошо. Только пообещай, что сдержишь слово. — сказала она с серьёзной настойчивостью.

— Несомненно. И чтобы наше обещание не повисло в воздухе, предлагаю скрепить его узами мизинцевой клятвы. — предложил Филл, сняв рабочую перчатку и протянув мизинец.

Она кивнула с одобрением, ярко улыбнулась — во весь ряд передних зубов — и подала свой мизинец в ответ. Их пальцы переплелись, ознаменовав подлинную, священную клятву.

Грик всё это время стоял молча и ждал, не мешая их ритуалу. А когда клятва была завершена, они направились по мощёной тропинке, выложенной из серых плиток. И напоследок Филл произнёс:

— Я буду вас ждать.

— Ага! — весело откликнулась она.

Филл смотрел им вслед — на удаляющиеся фигуры Грика и Фиамметты, пока те не скрылись за пышным, бескрайним морем растительности. Затем он вновь обратился к своему делу — с тем же сосредоточением, будто время застыло в ожидании нового вдохновения.

4

Грик и Фиамметта вошли в замок через чёрный вход — так было ближе к её комнате. Через парадный вход им бы сперва пришлось пройти в главный зал, затем пересечь его, подняться по винтовой лестнице, пройти несколько коридоров — и лишь потом оказаться у дверей. А с чёрного входа путь был куда прямолинейнее: сразу выходишь на ту самую лестницу, с неё — в нужный коридор, а там уже и комната. В сущности, путь сокращался — минус величественный зал и часть ненужных поворотов.

— А кто эти… гости? — лениво спросила Фиамметта, лёжа на своей кровати.

— Не знаю, — отозвался Грик, снимая пиджак, потому что жара стояла удушающая. — Но, судя по всему, кто-то значительный. Возможно, даже близкий графу.

Когда они оставались наедине, в их речах исчезал формализм — ведь они, можно сказать, выросли вместе. Их связывало нечто вроде дружбы, хотя сам Грик никогда не формулировал это в таких терминах. В его сознании укоренилось одно непреложное правило: она — госпожа, он — её слуга, а также служитель её отца. Ещё в младенчестве его учили мыслить в этой парадигме. Из всех возможных кандидатов именно его Фиамметта избрала своим личным слугой. С тех пор минуло почти девять лет. Он стал здесь своим — знал всех, и все знали его.

— Госп…

— Нет, нет. Фи-а-мм-е-тт-а, — строго, но с оттенком игривого упрёка произнесла она. — Сколько раз я просила — когда мы одни, называй меня по имени.

— Хорошо… — Грик глубоко вдохнул и тихо произнёс: — Фиамметта…

— Да, вот именно так. Умничка.

От её слов его бросило в жар. Щёки вспыхнули, взгляд метнулся в сторону. Он старался дышать ровно, пытаясь унять пульс и не поддаться смущению.

— Т-так, надо подобрать вам наряд, достойный вечера… — пробормотал он, откашлявшись.

— У меня этих нарядов столько, что можно утонуть. Выбирай сам, — устало протянула она и снова плюхнулась на кровать.

— Я-я? — переспросил он, словно не до конца поверил в услышанное.

— Да, — отрезала она с той самой твердостью, что не оставляла места возражениям.

«И как мне это сделать?!!» — с паникой подумал он.

Комната была ему знакома — он бывал здесь сотни раз. Видел её в самых разных одеяниях. Но прежде выбор всегда делала она. Сейчас же… словно что-то в ней решило поддаться импульсу.

Все мысли, как по команде, испарились. Осталась лишь тревожная пустота — и одна, назойливая мысль:

«Ч-что, если я в поисках наряда нащупаю… нижнее бельё госпожи? — пронеслось у него в голове. — Это же смертный приговор!..»

Он занервничал.

Одна лишь мысль об этом казалась достойной казни. К счастью, никто не читает его мысли — в этом он хотя бы в безопасности.

«Так, соберись!» — он выдохнул, поднялся со стула, на котором сидел.

— Хотя бы намекни, что предпочла бы, — попросил он, стараясь сохранить самообладание.

— Нууу… что–то красивое, — прозвучал ответ.

— Это… слишком абстрактно. Конкретнее?

— Я же сказала — на твой вкус.

Он раздражённо скрипнул зубами. Не от гнева — от бессилия перед её расплывчатыми ответами.

«Ладно, рискну. Возьму первое, что попадётся», — мысленно приободрил себя он.

Подойдя к шкафчику с одеждой, он закрыл глаза, левой рукой распахнул дверцу, а правой начал шарить вглубь. Его единственным ориентиром было осязание — ткань должна быть мягкой, приятной.

«О… что–то попалось…» — он осторожно вытащил находку наполовину и приоткрыл один глаз.

На полпути он понял: это вовсе не платье. И даже не одежда. Это был новый, аккуратно сложенный комплект нижнего белья… он сунул его обратно, да так, если открыть шкаф, оно первое что выпадет из него.

Глаза его метнулись в стороны, лишь бы не смотреть прямо на находку.

Он невольно застонал — едва слышно, но Фиамметта тут же откликнулась:

— Что случилось, Грик?

— Н-ничего, — выдавил он, нервно дёргаясь.

— А чего тогда стонешь, как будто тебе на грудь наступили?

Ответа у него не было. Молчание длилось дольше, чем позволительно. Он отчаянно искал в мыслях хоть что-нибудь правдоподобное.

— Ты всё ещё не выбрал наряд на вечер?

Он отрицательно кивнул.

Фиамметта усмехнулась и сказала:

— Так уж и быть, помогу тебе с выбором.

Глаза Грика округлились. Пот на висках выступил с новой силой. Она потянулась к дверце, но он мгновенно встал между ней и шкафом.

— Постой, Фиамметта! — выпалил он. — Знаешь, я справлюсь. Правда. Ложись, отдыхай.

— Нет-нет, я же вижу — тебе тяжело. Давай помогу, — она была столь же настойчива.

Между ними завязался спор — бессмысленный, словно детская перебранка. Но в комнате, кроме них, никого не было, и некому было вмешаться, чтобы положить конец этой словесной дуэли. А потому оставалось лишь гадать, чьё терпение лопнет первым.

Фиамметта первой пустила в ход козырь.

— А ну-ка, Грик… ты смеешь спорить со своей госпожой? — её голос стал убийственно тихим.

Грик вздрогнул — словно его окатили ледяной водой. Он покорно отступил.

— Вот и отлично, — с прежней лёгкостью сказала она, улыбнувшись.

«Вот и конец мне…» — с иронией подумал он.

Она открыла дверцу — и, разумеется, в тот же миг на пол упал тот самый комплект белья.

Фиамметта негромко «ойкнула», подняла его с пола и повесила обратно. Никакой реакции, никаких эмоций.

А Грик тем временем сидел, зажмурившись.

— Эй! И чего ты сидишь, как будто тебя разряд молнии поразил? Давай уже выбирать мне платье на вечер, — сказала она своим обычным тоном, ни капли не изменив интонацию.

Он приоткрыл один глаз. Он был жив.

— Я… жив?.. — спросил он себя шёпотом.

— Конечно. А с чего тебе умирать? — отозвалась Фиамметта с ноткой весёлого недоумения.

Грик не до конца понимал, что происходит. Он оглядел пол — ничего компрометирующего.

«Неужели… показалось?..» — подумал он.

Но так, пожалуй, даже лучше.

Он поднялся с пола — и подбор наряда наконец начался.

5

Прошло немало времени, и вот — Фиамметта стояла перед зеркалом, облачённая в своё изысканное вечернее платье. Оно было и впрямь восхитительно, но сама Фиамметта — ещё прекраснее. Или, быть может, напротив — именно платье становилось ослепительно красивым на ней, сливаясь с её образом в неделимое эстетическое целое. Ткань с едва уловимым голубоватым отливом эффектно оттеняла её фарфоровую кожу, подчёркивая аристократическую утончённость черт. Подол, расходясь книзу, напоминал силуэтом кринолин, придавая фигуре величественное изящество и эфемерную лёгкость. Длинные перчатки из тончайшего ажура глубокого лазурного оттенка грациозно облегали её руки.

— Ну как, мне идёт? — спросила она, легко покрутившись на месте, словно примеряя образ перед выходом на сцену.

— Да, отлично… — откликнулся Грик усталым голосом.

«Никогда бы не подумал, что выбор наряда — это столь изнурительное испытание», — уныло подумал он.

Этим всегда занималась Биатрис, но сегодня её не было — она сопровождала графа, помогая ему в каких-то неотложных делах.

Пол, кровать, кресла — всё было завалено одеждой. Платья, юбки, блузки, всевозможные головные уборы — настоящий хоровод текстиля, словно сама богиня моды оставила здесь следы творческого безумия.

Грик сидел на краю кровати, морально и эмоционально истощённый. Фиамметта показывала ему одно платье за другим, каждое раз — новый облик, новая манифестация её настроения. Он, в свою очередь, старательно хвалил каждое — говорил, что она великолепна, ослепительна, безупречна. Но она неизменно морщилась, что-то тихо бормотала и с досадой сбрасывала с себя очередной наряд, небрежно бросая его в общий хаос.

Впервые, когда она так поступила — просто начала раздеваться прямо перед ним — Грик замер в полном оцепенении, готовый вот-вот закричать от неожиданности. Однако вскоре он заметил, что под внешней одеждой у неё была обычная футболка и нечто, напоминающее шорты. Паника оказалась излишней.

— Так, наверное, уже пора выходить. Пошли. — сказал он, повернувшись к ней.

— А… да… Сейчас, — отозвалась она, слегка поправляя нижнюю часть платья. Но стоило ей сделать шаг, как туфельки предательски зацепились за ворох разбросанной одежды.

— А-а-а! — невольно вскрикнула она, теряя равновесие.

Грик среагировал мгновенно. Резко, почти инстинктивно, он прыгнул вперёд, чтобы поймать её на лету.

— …

— …

Он успел подхватить её, но теперь они оба лежали на груде одежды в весьма странной позе. Их лица оказались непозволительно близко. Правая рука Грика мягко поддерживала затылок Фиамметты, левая упиралась в пол. Они смотрели друг на друга, и воздух внезапно стал тягучим, как мёд. Повисла немая, напряжённая пауза, наполненная невыраженным смыслом.

Голова Грика была пуста, как опустошённая бочка из-под вина. А Фиамметта… она вовсе не думала — просто пребывала в этом мгновении, забыв о времени.

Но внезапно к нему вернулось осознание — сцена всплыла перед его внутренним взором, и от смущения он мгновенно покраснел, вскочил, отпустив её. Голова Фиамметты с лёгким глухим звуком коснулась пола.

— Ой, прости! — выпалил он в панике.

— Н‑нет, это я сама виновата, — пробормотала она, едва слышно.

Грик осторожно помог ей подняться и поправил сбившееся платье.

— Грик… — вдруг тихо сказала она, — не мог бы ты подождать меня снаружи? Я скоро выйду.

— Хм? Ну… хорошо, — кивнул он и вышел за дверь.

Комната опустела. Одежда по‑прежнему лежала в хаотическом беспорядке, словно следы недавнего урагана. А в её центре — Фиамметта, покрасневшая до ушей, словно спелый помидор.

— Ч‑что я творю… о боже… — прошептала она, дрожащим голосом. — Я же чуть не поцеловала его… — Она дотронулась до губ. — Нет‑нет… Я слишком много думаю. Надо взять себя в руки. Как говорила Биатрис — нужен момент. Но разве это… не был он?

Она застыла, впав в мысленный ступор.

«Не понимаю!!!» — закричала она про себя, сжимая голову руками.

— Ладно. Меня снаружи ждёт Грик. Пора выходить, — сказала она себе напоследок и двинулась к двери.

Комната осталась такой же — погружённой в лёгкий беспорядок, но уже с новой, почти неуловимой атмосферой. Что‑то витало в воздухе — нечто странное и не поддающееся забвению. Вероятно, это ощущение уже никогда не покинет эти стены.

6

Грик и Фиамметта шли по длинному коридору навстречу Юлиусу. Тот уже поджидал их в зале.

На лице Грика сохранялось мнимое спокойствие, но внутри него бушевала буря: душа его трепетала, паниковала как никогда прежде. В голове неотвязно всплывала та сцена, в которой они лежали почти прижавшись друг к другу — её лицо, такое близкое, её глаза, карие, как спелый мёд, полные какого-то необъяснимого света...

«Забудь… забудь…» — упрямо твердил он себе, будто это была мантра.

Рядом с ним шла столь же якобы невозмутимая Фиамметта. Но её мысли текли в почти том же тревожном русле, лишь немного иначе закрученном.

Они шли в тишине — ни слова, ни взгляда. В такой напряжённой немоте они и достигли зала, где Юлиус, вальяжно устроившись, неспешно пил что-то из утончённой фарфоровой чашки.

— О, Фиочка моя! — воскликнул он, увидев дочь.

Он резко вскочил, и, как всегда в эмоциональном порыве, подхватил её на руки, закружил на месте и аккуратно опустил обратно. Осмотрев её шикарное платье, он с восторгом произнёс:

— Выглядишь, как всегда, безупречно. Просто ослепительно красива! — воскликнул он с такой силой, что это прозвучало почти как торжественный тост.

— Спасибо, отец.

— Не хочешь немного освежиться и выпить со мной холодного чая?

— Я предпочту горячий, — сказала она, слегка поморщившись, вспомнив привкус холодного.

— А ты не вспотеешь? — спросил он с лёгкой тревогой в голосе.

— Нет, не беспокойся. Всё будет хорошо.

Пока они обменивались фразами, Грик уже успел заварить свежий чай и подал его — ароматный, обжигающий — на стол напротив чашки графа.

— Спасибо, Грик, — поблагодарила Фиамметта, присаживаясь к небольшому столику.

Она сделала один осторожный глоток — чай был горячим, сладковатым, и это тепло было настоящим, согревающим, как ласковое прикосновение детства.

— Итак, какие гости к нам прибывают? — поинтересовалась она у отца, ставя чашку обратно на блюдце.

— Ах, совсем вылетело из головы! В общем, это моя старшая сестра.

Повисла короткая, но наполненная паузой. Фиамметта переваривала информацию, и вдруг, с неожиданной прямотой, воскликнула:

— У вас есть сестра?!

Грик тоже выглядел ошеломлённым не меньше.

— Да, она приезжала давно, когда ты была совсем малышкой. Вот почему ты её и не помнишь.

— Ах, ясно... — проговорила она, театрально стукнув кулаком по раскрытой ладони. — Кажется, припоминаю. Но в памяти... какая-то несуразица. Только расплывчатый силуэт.

— Вот как. Возможно, при встрече с ней лицо всплывёт в памяти более отчётливо.

Она лишь молча кивнула, вновь прикладываясь к чашке.

Спустя время вошла Биатрис с известием:

— К воротам подъезжает повозка.

— Похоже, прибыли наконец, — с облегчением сказал Юлиус.

Тем временем за внешними воротами, как положено, стояла стража — она обязана была удостовериться в личностях прибывших. Её заранее уведомили, что ожидается приезд сестры графа. Всё, что требовалось от неё — предъявить фамильный знак рода Кустодия. Эта семья считалась одной из самых влиятельных в аристократическом мире.

Повозка, не встретив препятствий, въехала внутрь владений. Её торжественно сопровождали горничные, доведшие гостей до парадного входа, после чего карету отвезли на стоянку.

Из повозки вышли трое.

Первая — женщина, облачённая целиком в чёрное. Пышное платье с многослойной юбкой, украшенной кружевами и бантиками, напоминало бальные или викторианские наряды. Лиф был богато декорирован рюшами, жемчужными нитями и кружевом. В одной руке она держала изящный кружевной зонтик, а запястья были обвиты многослойными ожерельями, браслетами и кольцами, что подчёркивало её аристократический, если не сказать театральный стиль. Губы были выкрашены в глубокий чёрный цвет, словно в вызов условностям. Чёрные ботинки и чулки завершали образ, а высокая причёска из волнистых волос с лентами и бантами завершала этот кукольный, винтажный образ в духе подлинной готической лолиты.

По обе стороны от неё шли двое: мужчина в элегантном смокинге и юноша лет пятнадцати.

Юноша был одет в унисекс-костюм с отчётливым акцентом на статус, дисциплину и благородство. Глубокие сине-зелёные оттенки с золотыми деталями, на плечах — длинный плащ с капюшоном, ниспадающий до самого пола. Жилет был скроен с безупречной точностью, дополнен цепочками и декоративными пуговицами, придававшими образу нечто от военного мундира и викторианского парада. Строгие перчатки и галстук завершали этот почти парадный ансамбль.

Им навстречу открыли двери, и троица вступила в холл парадного входа, где их ожидал целый живой коридор из прислуги. Посреди — четверо человек.

— Ох, Юлиус! — воскликнула женщина в чёрном, едва завидев брата. Она бросилась к нему с порывом. Однако её лицо внезапно столкнулось с чем-то твёрдым и неумолимым.

— Ч-что ты творишь?! Не рад видеть родную сестру?! — возмутилась она, тряхнув локонами.

Оказалось, Юлиус ловко подставил ладонь перед её лицом, остановив столь бурное проявление чувств. Она ударилась, но, к счастью, не потеряла равновесия.

— Здравствуйте. Меня зовут Астридель Фиамметта фон Равенбург, — поклонилась Фиамметта, приветствуя гостью в соответствии с протоколом.

«Какой же эксцентричный наряд», — подумала она про себя, скользнув взглядом по её готическому облику, в котором смешались декаданс, театральность и вызывающая эстетика романтизма.

Ту же мысль, пусть и менее сформулированную, отметил про себя и Грик. А вот Юлиус, будто предчувствуя нечто в этом духе, не выразил и тени удивления — ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ты, как всегда, в эт…

— Ах, это твоя дочь?! — неожиданно перебила она Юлиуса на полуслове, воскликнув с неподдельным восторгом. — Как же она изменилась, как подросла! — Гостья моментально перевела внимание на Фиамметту, взгляд её наполнился живым интересом, в голосе звучал тёплый изумлённый оттенок, будто она увидела ожившее полотно старого воспоминания.

— А вы… — начала та.

— О, прошу прощения! Совсем забыла представиться, — женщина изящно обернулась. К ней подошёл молодой человек. — Рада вас видеть. Моё имя — Эйхштейн Вильгельма ар-Кустодия. А это мой сын — Луциан Рафаэль ар-Кустодия.

Юноша так же грациозно поклонился — безупречно, почти как на сцене императорского театра.

— Рада знакомству с вами, кровная сеньора (тета), — с лёгким изяществом проговорила Фиамметта.

— Я тоже, кровнедочь (племянница), — с улыбкой ответила Вильгельма.

— Ну что ж, пройдёмте к столу? Хорошенько поужинаем, да и разговор получится обстоятельный, — предложил Юлиус.

— Превосходная идея, — с готовностью поддержала Вильгельма.

И вся компания направилась в банкетный зал, чтобы провести вечер за тёплой беседой, достойной истинной фамильной встречи.

7

Когда они вошли в другую комнату, перед ними открылся просторный зал — несомненно, предназначенный для приёма высоких гостей. Всё здесь дышало ухоженной, почти музейной роскошью: тяжёлая резная мебель из морёного дерева стояла вдоль стен, подчёркивая гармоничную архитектонику пространства. Панорамные окна от пола до потолка были прикрыты драпировками цвета старого золота, мягко рассеивавшими свет и наполнявшими зал тёплым, янтарным сиянием.

В центре — стол на четверых, без чрезмерного великолепия, но с безупречным вкусом: кремовая скатерть с ручной вышивкой, тончайшая керамика, кристально-прозрачные бокалы. Четыре высокие стула, обитые тканью в тон портьерам, казались застывшими в ожидании — будто бы прежняя беседа лишь на миг прервалась. В углу мерцал торшер с витражным абажуром, отбрасывая на стены приглушённые, тёплые тени.

Противоположный угол занимало чёрное лакированное пианино с потёртой бархатной скамьёй. Приоткрытая крышка — как после недавнего прикосновения к клавишам — и серебряная фоторамка с подсвечником на полированной поверхности придавали пространству оттенок интимности и лёгкую ауру тайны. На стенах — несколько выцветших пасторалей в массивных рамах; в углу — напольные часы с латунным маятником, равномерно и невозмутимо отсчитывавшие не время, а само присутствие прошлого.

Всё в этом зале дышало сдержанным благородством, тонкой элегантностью и редким даром молчаливого красноречия — будто сама комната помнила больше, чем желала поведать. Для тех, кто умеет слушать тишину, это было заметно.

На столе ещё не стояла еда, но её должны были принести с минуты на минуту — или она уже была готова к подаче. Пища должна была быть восхитительной. Во всех возможных смыслах.

У входа стоял дворецкий, воплощение немногословной компетентности, который, соблюдая строгий церемониал, рассадил гостей и с точностью угодил всем их требованиям.

Юлиус уселся напротив своей сестры, в то время как Фиамметта заняла место справа от отца. Рафаэль — слева от Юлиуса. Стол был не велик — расстояние по ширине позволяло дотянуться до противоположного края, тогда как длина стола создавалась скорее за счёт расстановки. Грик стоял за спиной Фиамметты, как её персональный камердинер, а мужчина в безукоризненном смокинге — за Вильгельмой. Биатрис, как и полагалось, стояла за спиной своего господина.

— Ну что ж, расскажи, Юлиус, как проходят твои дни в роли Графа Равенбурга, — сказала она с лёгкой, почти насмешливой интонацией, жестом пригласив дворецкого наполнить бокалы.

— Живу, — отозвался он сухо. — Почти ничего не изменилось. А вот у тебя, вижу, перемены разительные. Появился сын.

Он взглянул на Рафаэля, который сидел, словно отдельный остров за этим столом.

— Да, — коротко ответила Вильгельма. — Он не особо разговорчив, но весьма одарён.

— А отец знает?

— Разумеется, — немедленно отозвалась она. — Он был первым, кто узнал.

— Когда это случилось?

— Они с тобой ровесники. Четырнадцать лет назад.

— Вот как.

Вильгельма отпила из бокала густой, бархатистый напиток.

— Мм, вкус изысканный. Это…

— Вишнёвый сок, прямиком из сада, — отозвался Юлиус.

— Потрясающий. — Она с ленцой облизала губу.

На первый взгляд, всё происходящее казалось обыденным: вежливый, почти будничный разговор. Однако за ним скрывались недосказанность и внутренняя напряжённость, тщательно замаскированные в присутствии других. Юлиус хотел задать множество вопросов — особенно касательно письма. Но это был не тот момент. Если бы здесь присутствовали только его доверенные — он бы начал. Но мужчине в смокинге он не доверял от слова «совсем».

Фиамметта и Рафаэль в это время молча сидели, почти отрешённые. Было очевидно — их привели сюда не по доброй воле. Рафаэль бы предпочёл остаться дома. Но с материнским словом не поспоришь.

Фиамметте тоже было не по себе. Она находилась дома, но эта обстановка не была ей близка — точнее, она была ей наскучившей. Она не могла позволить себе свободно говорить с Гриком, ведь при других их связь оставалась завуалированной. В присутствии посторонних они становились почти чужими. Лишь наедине она могла позволить себе быть собой: смеяться, забываться, жить.

С ним она становилась настоящей.

Спустя некоторое время в зал вошли горничные с подносами. Наконец — еда.

Каждому из присутствующих подали тарелку с купольной крышкой. В тот же миг, когда их синхронно приподняли, пространство зала охватило ольфакторное наваждение: какофония ароматов, глубоко проникающая в сознание.

— Хм… выглядит аппетитно. И весьма интригующе, — заметила Вильгельма, склоняясь к тарелке.

На фарфоре перед каждым покоился круглый ломоть мяса с глянцевой глазурью цвета тёмного граната, едва дымящийся в прохладном воздухе зала. Это был фиарийский венсон — мясо редчайшего зверя из северных предгорий, пропитанное специями из далёких пустынных оазисов. Глазурь, созданная из сладко-пряного сиропа, настоянного на лепестках синей мирийской розы, утончённо подчёркивала вкус, не заглушая его первозданной дикости. Вокруг — полукольца маринованных корешков шардрала, розово-золотистых, хрустящих, как дыхание предрассветной прохлады.

Фиамметте и Рафаэлю подали облегчённую версию — лепёшки из корней хельвары, тонкие и почти прозрачные, украшенные орнаментом из жареных лесных грибов и измельчённого сыра каларра, собираемого только в полнолуние. От них поднимался тончайший пар, словно призрачные нити, скользящие к потолку — как дыхание самого зала.

— Пахнет… как воспоминания, — негромко проговорил Юлиус, вонзая нож в мясо. Оно поддавалось, словно желая быть съеденным.

Вильгельма уже попробовала первый кусочек и на мгновение задержала дыхание. Её глаза чуть прищурились — вкус был сложным, с лёгкой горечью, утопающей в сладости.

Она медленно облизала губы — скорее театрально, чем из надобности.

— Определённо, не твоя заслуга, — сказала она, кивая в сторону молчаливых горничных. — Но уж точно — твой вкус.

Юлиус лишь кивнул. Он по-прежнему казался отсутствующим, как будто его ум давно покинул пределы этого зала. Он украдкой посмотрел на Фиамметту, затем — на Рафаэля, и наконец — на Вильгельму.

«Это ещё не время… но разговор состоится. Обязательно».

Грик оставался недвижим — тенью за спиной. Но лёгкое движение пальцев дало Фиамметте понять: он чувствует то же, что и она. Усталость. Отрешённость. Этот янтарный плен, полный скрытых смыслов.

— Всё же интересно, — задумчиво произнесла Вильгельма, вращая бокал с вишнёвым соком, — какой вкус у власти, Юлиус? Сладок, как венсон… или с привкусом железа?

Он поднял взгляд и впервые за вечер позволил себе едва заметную усмешку.

— Власть — как мясо из северных предгорий. Чтобы заполучить — нужно убить. Чтобы усвоить — пережечь. Чтобы выжить — заплатить. Всегда.

Воцарилась краткая тишина. Рафаэль продолжал изучать свою тарелку. Фиамметта лишь сжала губы. А Вильгельма вдруг засмеялась — легко, как звон старинного колокольца в пыльной галерее.

— Какие возвышенные слова. Почти как у разумоведа. Хотя ты всегда был таким. Что в академии, что в детстве.

Ужин, надо признать, удался. По лицам Рафаэля и Фиамметты было видно: еда пришлась по вкусу.

Но это было лишь прелюдией. После насыщенного блюда — сладкое и напитки.

Горничные забрали подносы и бесшумно удалились. Им на смену вошли другие — с меньшими подносами.

— Десерт, — с мягкой полуулыбкой сообщил дворецкий. — Гарринская спираль с моргеллановым мёдом и пепельной амброзией.

На блюдцах перед гостями появился десерт, изысканный в своей архитектуре: завиток из заварного теста, пропитанного эссенцией лунного шафрана, обёрнутый нитями карамелизированного корня флуорианы, испускающего лёгкое, почти магическое свечение. Внутри — крем из взбитого моргелланового мёда, собираемого в пещерах, где цветут ядовитые, но удивительно ароматные растения. Поверх — капля пепельной амброзии: чёрная, как полночь, сливочная субстанция с оттенками лакрицы, соли и грецкого ореха. Вкус — как утерянное воспоминание.

— Хм… — только и сказала Фиамметта, попробовав первый кусочек. Он таял, оставляя ощущение, будто память окрасилась в серо-золотые тона.

В это мгновение появился лакей с бутылью.

— Позвольте предложить ликёр «Сердце Хельмира», — сказал он, наливая густую, мерцающую жидкость в бокалы.

Это был напиток лордов и алхимиков, приготовленный из ягод кровавого синтия, созревающих лишь под звёздами, что восходят раз в десятилетие. Вкус — терпкий, глубокий, с послевкусием дыма, роз, полыни и тёплого камня после грозы. Его подавали тёплым, чтобы раскрыть всю гамму ароматов — словно древнюю партитуру на грани забвения.

Юлиус отпил. Он смотрел в бокал, как в зеркало.

— Опасный напиток, — произнёс он. — В таких легко утонуть.

— И в нём не стыдно, — ответила Вильгельма, — иногда лучше утонуть в благородном, чем жить в пресном.

— А ты не уступаешь мне в красивых доводах.

Она хмыкнула и вновь пригубила. Затем взглянула на сына.

Рафаэль, неохотно, как всегда, поднёс десерт ко рту. Но вкус, едва коснувшись его языка, словно проник в самую суть.

— Что это… — выдохнул он едва слышно.

Фиамметта посмотрела на него — удивлённо. Он редко говорил, а тем более — о еде. Он отвёл взгляд, будто смутился собственной реакции.

— Вкусно, — тихо добавил он. Почти как признание во сне.

Фиамметта сдержанно улыбнулась, но её взгляд потеплел. Возможно, потому что труд её друзей в этом замке был оценён.

Юлиус тем временем пил медленно. Он откинулся в кресле, не сводя взгляда с выцветшего пейзажа в тяжёлой раме. И вдруг вкус ликёра ударил — как порыв ветра.

Он вспомнил.

Каменный двор. Холодные плиты под ногами. Отец — высокий, в перчатках, держит за плечо и говорит:

— Кустодий не чувствует вкус. Он чувствует последствия. Если пьёшь — подумай, кто не напьётся. Если ешь — кому не достанется.

Тогда Юлиусу было десять.

Он поставил бокал. Ликёр всё ещё горел — не как алкоголь, а как память. Честная. Пустая.

— Вкус прошлого, — прошептал он себе.

— Что ты сказал? — спросила Вильгельма, склонив голову.

— Ничего, — ответил он. — Просто подумал: этот напиток — не про вкус. А про то, что остаётся после него.

— Тогда он идеально тебе подходит, — усмехнулась она. — Ты ведь тоже не про настоящее. Ты — про тени прошлого. И про те счёты, что ещё не закрыты.

Повисло молчание. Горничные бесшумно вышли. Тени от торшера вновь зашевелились, и зал стал глубже — не просто комнатой, а местом, насыщенным памятью, где даже воздух не забыл.

8

— И зачем ты меня звал, Юлиус? — спросила Вильгельма, входя в комнату.

Внутри царил полумрак: шторы были плотно задернуты, электрический свет не включён, в пространстве витала гнетущая, почти театральная темнота — атмосфера обречённой уединённости.

— Садись. Я хотел бы поговорить с тобой наедине, — произнёс он сдержанно, но с властной интонацией.

Она без лишних слов вошла и села напротив Юлиуса. Рядом с креслом, элегантным, но потёртым, аккуратно поставила свой зонт. Замерла, выжидая. Впрочем, в глубине глаз уже читалось предчувствие сути предстоящего разговора.

— Тут так темно… Не хочешь включить свет? — сказала она с притворно-легкомысленным оттенком в голосе, прикрывая тревогу шутливостью.

— Не хочу, чтобы нас кто-то видел. В темноте будет… спокойнее.

— Хм…

Юлиус сделал короткую паузу, как будто собирался с мыслями, и, наконец, начал:

— Записка. В чём смысл скрытого текста? — спросил он прямо, без обиняков.

— Смысл? — переспросила она, будто играя в уточнение.

— Да. В каком смысле Азурен стремится превзойти меня?

— В самом буквальном. А ты разве не знал? — театрально, с лёгкой язвительностью в голосе, ответила она. — Ой, да, ты ведь никогда его и не замечал…

Юлиус промолчал, не сразу уловив скрытый подтекст её слов.

— Старший брат, который вечно поглощён делами. Саморазвитие, амбиции, титулы… А младший? Лишь тень. Ты никогда на него по-настоящему не смотрел.

— Нет, это неправда, — отозвался он с хрипотцой, почти как защитная реакция. — Я не игнорировал его. И с чего бы? Я не думал, что Азурену нужно моё внимание.

— Я видела его недавно. Он изменился. Ты бы его не узнал…

— Так…

— Стой. Не перебивай старшую сестру, — с напускной строгостью произнесла она, сдерживая странную, почти материнскую интонацию. — Ты, возможно, никогда не замечал, но он стремился к твоему признанию ещё с детства. Он буквально молил о нём, пусть и молча. А ты всё был поглощён мыслями, что тебе уготована роль следующего Префекта Бронзы. Всё забывал, что он — твой младший брат.

— Нет… Я видел, как он преуспевает в искусстве фехтования, но…

— Но что?

— Я не хотел хвалить его за это, — произнёс он с едва уловимой печалью. — Как и отец… Я считал, что если он узнает вкус подлинных трудностей, если добьётся всего сам — без внешнего одобрения, без иллюзий — тогда его сила будет истинной, внутренне обоснованной, а не иллюзорной.

— Но Азурен не ты, Юлиус. Ему нужна была эта самая «иллюзорная» поддержка — твоя похвала, даже если бы она была лишь в виде кивка, как символ признания.

— Я знаю. Я видел, как он старается… как сгорает в этом стремлении стать лучше. Возможно, он прилагал усилия даже больше, чем я. И… в глубине души, я гордился им больше всех. Но я не мог сказать это ему в лицо.

— Почему?

— Боялся…

— Чего именно?

Юлиус на миг замолчал, погрузившись в воспоминания, как будто извлекая их из давнего сна, выцветшего, но не забытого. Перед мысленным взором встало далёкое детство, до рождения Азурена. Четырёхлетний мальчик с деревянным мечом в руках и отцовская фигура, строгая, монументальная, почти неумолимая. Тогда отец сказал ему:

«Всё, чего ты добьёшься сам — без подсказок, без поддержки, — останется с тобой на всю жизнь. Лишь это и будет твоей настоящей ценностью».

— Я боялся, что если похвалю его, то он может переоценить себя. Подумать, что уже достиг вершины. Что он трудится достаточно. Что ему не нужно стремиться дальше. Я боялся подменить его голод насыщением… А значит, остановить его рост.

Вильгельма внимательно слушала. На её лице появилась почти невидимая улыбка, лёгкая и ироничная, которая исчезла так же тихо, как и возникла. Юлиус её, разумеется, не заметил.

— Понятно. Значит, я ошиблась… — прошептала она, почти как себе.

Она встала со своего места.

— Ты куда? — спросил Юлиус, очнувшись от своих мыслей.

— Нам пора уезжать.

— А что насчёт письма? — снова спросил он, возвращаясь к теме.

— Просто сожги его. Я тогда ошиблась…

— Ясно… Вас проводить?

— Нет. С этим прекрасно справятся твои слуги. До встречи, Юлиус…

Она закрыла за собой дверь, и мрак, окутавший комнату, стал плотнее. Юлиус остался наедине с мыслью, что мрак снаружи — ничто по сравнению с тем, что роилось внутри него.

9

Вечер миновал благополучно. Постепенно его сменяла ночь. Жёлтый диск на небосводе медленно скрывался за горизонтом видимого мира, тогда как другой — серебристый и холодный — наоборот, поднимался вверх, вступая в свои немые права.

Интересно, что в этом мире различали не только утро, день, вечер и ночь. Было ещё одно, особое слово, применяемое к времени, когда улицы погружаются в непроглядную тьму, в полное безмолвие — застенье. Утро тянулось с четырёх до девяти, день — с девяти до трёх, вечер — с трёх до шести, ночь — с шести до девяти, а с девяти до трёх наступало застенье, царство кромешной тьмы и призрачных очертаний.

Сейчас приближалась ночь, и в этот пограничный миг, в момент зыбкого перетекания одного состояния в другое, девушка восседала на крыше одной из башен древней крепости.

Она приходила сюда часто — когда нужно было остаться наедине с собой, собрать расползающиеся мысли, вдохнуть свежесть ветра с вершин, когда повседневность начинала удушать.

Вид отсюда был почти эфемерен в своей красоте. Последние солнечные лучи мягко ласкали поверхность крыши, как и совершенную, белоснежную кожу Фиамметты.

Собрав ноги, она обхватила их руками, прижалась коленями к груди и, молча, смотрела в ускользающий свет. Это был тот самый редкий момент внутреннего умиротворения — кристально чистое чувство спокойствия, когда душа собирается из осколков, будто хрупкая мозаика.

Она восхищалась лесами вдали, но не могла прикоснуться к их стволам. Её влекли горы, но даже пройтись по ним ей было недоступно. Свобода приходила к ней лишь в абстрактных формах, в виде снов и мечтаний, когда она сидела здесь, над всем.

Она снова и снова возвращалась к одному и тому же вопросу — почему? Почему именно она? Почему её судьба — заточение в этих каменных стенах, словно в саркофаге? Почему её происхождение покрыто тайнами, словно дымкой?

Не то чтобы она ненавидела отца за это. Нет. Её раздражало и ранило другое — он не давал ответов. Он извивался, как змея, избегая прямоты, всегда уходил в сторону, прятал правду за ритуальной заботой.

Она не знала ни правды о матери, ни причины, по которой ей навеки отказано в выходе за стены крепости.

«Я хочу путешествовать, хочу познать мир!» — восклицала она, глядя ему в глаза.

Но эти слова были для него пустым эхом. Он игнорировал её страстное стремление, отмахивался.

Боялся ли он потерять её? Или же всё было прозаичнее — он боялся снова оказаться в одиночестве, лишённым всего, что составляет смысл?

Юлиус слишком сильно любил свою дочь. Слишком. Так же, как когда-то любил свою жену. А потеряв её, был на грани безумия. Он поклялся, что никогда, никогда не позволит повторения этой боли.

Он боялся. За пределами стен бродили они, теневые сущности, чья природа была забыта, но страх перед ними остался. Он не мог допустить, чтобы они отняли у него и Фиамметту.

Но правда, как всегда, жестока.

Да, он дарил ей всё, чего она могла пожелать. Всё, кроме свободы.

Юлиус был эгоист. Он думал не о счастье дочери — а лишь о том, чтобы не пережить утрату вновь. Он боялся чувств, боялся боли, но ещё больше — боялся снова потерять всё.

— Можно я присяду к вам, госпожа? — раздался голос позади, словно возникший из тени наступающей ночи.

Фиамметта обернулась. За её спиной стояла фигура в тёмном костюме.

— Грик! — воскликнула она с удивлением, едва не расплывшись в улыбке.

Грик — единственный, кому была известна её маленькая крепость одиночества. Единственный, кто хранил эту маленькую тайну. Он подошёл и сел рядом, бережно, не нарушая атмосферу.

— Вам не холодно? — спросил он, заботливо.

Ответом ему был строгий, почти упрямый взгляд — взгляд с оттенком детского разочарования. Он не сразу понял, в чём дело.

— Я же сказала: на «ты»! — она ткнула его пальцем в щёку и надулась, как рассерженная птица.

Грик растерялся, но тут же улыбнулся:

— Прости, Дочь Графа, — проговорил он с насмешливой игривостью.

— Да иди ты, — мягко и утончённо отозвалась она, едва сдерживая улыбку. — Мой слуга…

Они замолчали, уставившись в небо, уже пропитанное ночной синевой. Над ними зажглись миллионы — а может, миллиарды — звёзд. Это было красиво, завораживающе. Просто... хорошо.

— А платье-то, такими темпами, скоро станет грязным. Мы ведь так долго его подбирали для тебя, — с напускной обидой произнёс Грик.

— Пусть бы оно стало грязным, изорванным — я бы всё равно хотела носить его всегда, — мечтательно произнесла она.

Эти слова обожгли Грика. Его лицо вспыхнуло жаром, а кровь хлынула к щекам. Он заметил, как она перевела взгляд с неба прямо на него — и что-то искала в его глазах.

Он тоже посмотрел на неё. Их взгляды встретились. И эта короткая вспышка зрительного контакта длилась — вечность.

— Грик, знаешь… — начала она, не отводя глаз.

Но его периферическое зрение уловило вспышку света где-то справа — в чащобе леса. Он резко повернулся.

— Что это? — спросил он, наблюдая, как среди тёмных деревьев колышутся искры.

— Что там? — откликнулась Фиамметта, также поворачивая голову.

— Не знаю… Там что-то сверкает. Видишь? — он указал рукой в направлении таинственного света.

— Нет… Совсем не вижу…

Грик поднялся. Тревога, как зловещий прилив, накатила на него. Воздух стал плотным, липким, будто предчувствие скорой гибели. Ладони вспотели, глаза метались в поисках опасности. И тогда — это произошло.

Фиамметта всё ещё сидела, ничего не понимая, когда он резко схватил её за руку и рывком поднял, заслоняя собой.

В следующий миг в то место, где она только что сидела, с безумной скоростью вонзилась стрела. Одна. Но такая стремительная, что восприятие отказывалось её фиксировать.

Фиамметта в ужасе замерла.

— Бежим! Бежим! — крикнул он, но тут же снова ощутил то самое предчувствие смерти.

Вторая стрела вонзилась в крышу прямо перед его ногами, пробив камень. Сердце забилось с удвоенной силой. Грик подхватил Фиамметту на руки и бросился прочь.

Каждый его шаг сопровождала новая стрела — всё ближе, всё точнее. Но ни одна не задевала. Или же — он не позволял.

«Что за чудовище нас преследует?!» — пронеслось у него в голове.

Внизу башни был уступ, ведущий на нижний уровень. Грик окинул его взглядом. Прыгнуть? С Фиамметтой на руках? Его тело и без того слабо, но выбора не было.

«Пан или пропал!» — и он прыгнул.

Фиамметта зажмурилась, а Грик, наоборот, раскрыл глаза шире — он должен был видеть, куда падает.

Свободное падение длилось не больше десяти секунд, но казалось вечностью. Его ноги, хилые и измождённые, ударились о камень, отдавая болью во всё тело.

Он зажал зубы, но всё равно застонал. Даже Фиамметта ощутила тряску, хоть и не столь мучительную.

— Ты в порядке? — спросила она, вставая.

— Д… да… — выдавил он сквозь боль.

Ноги предательски дрожали. Всё тело отзывалось на удар, как туго натянутая струна.

— Нам нужно к отцу! — быстро проговорила она, голос дрожал от паники.

— Д-да… — Грик попытался идти за ней, но ноги его не слушались. Попытался сделать шаг — колени подогнулись, и он рухнул на четвереньки.

— Грик?! — воскликнула она, оборачиваясь. — Что с тобой?

Она бросилась помочь, но он отмахнулся:

— Н… ничего. Иди к графу. Не высовывайся. Там безопаснее.

— А ты?..

— Со мной всё в порядке. Иди.

— Но…

— Пожалуйста… — сказал он с тихой жалостью.

Она колебалась, но всё же встала и побежала.

Грик остался на каменном полу, холодном, безучастном. Его ноги ныли, внутренности были как будто отбиты изнутри. Но он не мог лежать. Надо было подняться. Сообщить о нападении.

Он втянул воздух, сжал зубы, встал. Волна боли прошла, как разряд тока. Он пошатнулся, но удержался, вцепившись в каменные мерлоны.

И пошёл. Шаг за шагом. Сквозь боль. Сквозь страх.

Сквозь ночь.

10

Двери в покои графа распахнулись с ужасающей силой — тяжёлые створки врезались в стены с глухим, резонирующим грохотом, словно ознаменовывая катастрофу. Но за ними царила пустота.

Она проделала весь путь до апартаментов отца, преодолев коридоры и лестницы, сжав сердце в предчувствии, и — напрасно. Комната зияла безмолвием. Отец отсутствовал.

Резким движением она повела головой, озирая помещение — взгляд метался, выискивая хоть малейший след присутствия, хоть тень фигуры, но тщетно. Он исчез. Пропал. Растворился в воздухе.

Она не имела ни малейшего представления, где он может быть. Оцепенение сменялось лихорадочным поиском: она подходила к каждому, кто встречался ей на пути, — слугам, служанкам, случайным прохожим, — и срывающимся голосом спрашивала:

— Где граф? Где мой отец?

Но каждый лишь отстранялся. Странно. Чуждо. Их лица ускользали от фокуса, словно покрытые изморозью, расплывчаты, или и вовсе — отсутствующие. Как будто все они были только полуприсутствующими тенями.

Она проверила даже ту комнату, где он обычно сидел, задумчиво уставившись в окно, — его любимое место. Даже там — никого.

Сжав зубы, она бросилась дальше.

Нельзя медлить, нельзя останавливаться. Всё внутри твердило — нужно спешить. Замок в опасности. Кто-то проник внутрь. Кто-то напал. Где-то в глубине сознания проступала мысль: Грик… Грик, прыгнув с башни, чтобы спасти её, наверняка пострадал. Она осознавала это — и от этого в груди разрасталось тяжёлое, глумливое ощущение, как гниение внутри, как насмешка над её бессилием. Оно медленно разрасталось, сжирая её изнутри, не оставляя пространства для воздуха, света, надежды.

Она встречала других — горничных, дворецких, — но ни единому слову не обмолвилась о нападении. Возможно, не желая сеять панику. А может — попросту забывала. Шок, страх, паника, возбуждение — все эти чувства, острые, как кинжалы, пронзили её разум и превратили его в искалеченную пустошь. Она не ведала, что творит. Всё вокруг теряло очертания, искажалось. Замок стал лабиринтом без выхода. Она металась по нему, как безумная, как проклятая. Но сейчас ей было плевать, что подумают другие — впрочем, как и всегда.

Она вспомнила: в замке были рыцари. Были стражники. В свободное время они собирались в подвале — огромном тренировочном комплексе, выстроенном глубоко под замком. Может быть… может быть, он там. Граф. Её отец.

Она никогда там не бывала. Но сейчас — должна.

Вход в подземелье находился только снаружи — с обеих сторон замка имелись массивные двери, ведущие вниз.

Она выскочила на улицу, даже не заметив, как странно тихо стало вокруг. Тревожно тихо. Никаких звуков. Никаких ощущений. Ни голосов, ни шагов, ни отдалённого скрежета брони — ничего. Пугающее безмолвие сдавило воздух, как вакуум.

Она пробежала несколько сотен метров, спеша к тренировочной площадке, и споткнулась о что-то в траве. Но не обратила внимания. Ни на это, ни на боль, ни на то, что именно осталось позади.

Она подбежала к люку, ведущему в подвал, дёрнула за кольцо — тяжёлая крышка подалась со скрипом — и начала спуск.

Спуск был не слишком долгим, но и не мгновенным. Она торопилась изо всех сил, почти скатываясь по ступеням. Пот заливал лоб, лёгкие пылали огнём, ноги болели от неудобной обуви, израненные и натёртые. Платье — слишком длинное, слишком тяжёлое — цеплялось за всё и мешало бежать, но у неё не было сил ни сорвать его, ни остановиться.

Когда спуск наконец закончился, перед ней возникла массивная дверь. Рядом — рычаг. Она дёрнула его, и с грохотом, натужно, заскрежетав по рельсам, механизм пришёл в движение. Дверь поднялась.

И за ней вновь — пустота.

Пустой зал. Сырая тишина. Пыль. И странный холод, не связанный с температурой.

Внутри неё всё дрогнуло. Её охватил страх, граничащий с яростью. Всё обернулось против неё. Даже эта простая задача — найти отца в собственном доме, в замке, где она выросла и жила четырнадцать лет — стала невыполнимой. Абсурдная невозможность.

— Карл, — прошептала она сквозь зубы, сама к себе. — Я должна знать каждую щель, каждую трещину, каждую пылинку… Почему же я не могу найти его?

Она вошла внутрь, шагнула глубже, чтобы окончательно удостовериться — здесь никого. И всё же что-то было не так. На полу валялось оружие — копья, мечи, тренировочные манекены. Бросили в спешке. Кто-то был здесь совсем недавно.

Она проверила первую комнату — пусто. Вторую — пусто. Осталось ещё две.

Третья дверь открывалась с усилием. Сопротивлялась. Толще, тяжелее — вероятно, оружейная. Хотя внешне ничем не отличалась. Она затаила дыхание и толкнула её сильнее. И когда внутрь хлынул свет, она увидела силуэт.

Фигура.

Человеческая.

Она остолбенела, поражённая — и в следующую секунду сердце её забилось чаще. Не ошибиться. Ни за что. Эти тёмные, густые, как вороново крыло, волосы, широкие плечи — это он. Это отец.

Радость — внезапная, опьяняющая — взметнулась в груди. Она шагнула к нему, чтобы коснуться —

И вдруг…

Тьма.

Глаза потемнели. Мир словно сжался и осел. Всё звуки исчезли. Колени предательски подкосились. Неведомая сила, не имеющая облика, но обладающая чудовищной плотностью, словно сдавила её изнутри.

Она упала, теряя равновесие, теряя всё.

И последнее, что она увидела, прежде чем сознание окончательно погасло, — как фигура перед ней поворачивается.

Он смотрит прямо на неё.

И в этот миг — при виде взгляда, источающего чуждую, враждебную тьму — она поняла: это не её отец…

Когда она пришла в себя, казалось, память начисто выветрилась — всё было забыто, стёрто, выжжено.

Что она делала здесь? Откуда явилась? Где она вообще? Место казалось чуждым, будто вырванным из сна — неестественным, пропитанным странным запахом: то ли застоявшийся пот, то ли медный привкус железа, зловещий и навязчивый.

Она медленно поднялась. Вокруг — никого. Свет в помещении был мутным, как если бы смотреть сквозь толстое стекло зелёной бутылки. Всё плыло. В ушах стоял неестественный гул, словно отблеск иных измерений, но голова была пугающе пустой — ни мысли, ни чувств, ни страха.

Она заметила дверь и, не вполне осознавая, что делает, прошла через неё. Тело отказывалось повиноваться — движения давались с трудом, словно конечности налились свинцом, и каждое движение напоминало походку убитого.

За дверью простирался тренировочный зал — пустой, покинутый. Эхо шагов разносилось по нему, как по катакомбам. Она увидела массивные двери и вмонтированный рядом рычаг. С усилием надавила на него. Механизм глухо скрежетнул, и створки медленно поднялись. За ними обнаружилась лестница, ведущая вверх.

Она начала подниматься, ступень за ступенью. Движения были вялыми, едва осознанными — ничто не предвещало беды, но сердце внутри дрожало сильнее, чем тело. Оно билось беспорядочно, предчувствуя ужас прежде разума.

Наконец лестница закончилась. Наверху её встретил закрытый люк. Она попыталась его открыть — безуспешно. Руки дрожали, силы иссякли. Люк не поддавался — ни резким движением, ни осторожным нажимом. Как она открыла его в первый раз? Мысль об этом казалась запредельно абсурдной.

Но спустя некоторое время, будто поддалась какому-то внутреннему зову, она собрала остатки энергии, напряглась, и люк поддался. С хрипом он распахнулся.

Она выдохнула и выбралась наружу. Свежий воздух… — думала она. Но даже здесь, снаружи, преследовал её тот же самый металлический запах — железо, кровь, что-то между.

Встряхнув головой, она пошла вдоль стены, всё ещё пошатываясь. И вдруг споткнулась о нечто тяжёлое, твёрдое. Это было не дерево, не корень, не камень — ничто из привычного ей.

Она опустила взгляд… и то, что предстало перед её глазами, ударило по разуму, как цепной молот.

Всё рухнуло. Мир опрокинулся, разбился стеклом. Глаза расширились в ужасе, к горлу подступил вопль, но из горла вырвался только жидкий стон и потом — рвота. Она изверглась фонтаном, хлынула безудержно, как вода из разорванного шланга. Она обессилено рухнула на четвереньки и продолжала извергать из себя пустоту.

Слёзы текли неосознанно, смешиваясь с рвотой и соплями. Она не контролировала больше ни одного процесса — только тело отвечало на то, что видели глаза.

Перед ней — труп. Прямо на дороге, ведущей к главным вратам замка. Он был изуродован до неузнаваемости. Кровь уже запеклась, потемнела. Глаза — вытаращенные, мёртвые, как у рыбы, застывшие в беззвучном крике. Рот — переполнен собственной кровью. Отсутствие одной руки, изуродованное туловище — как будто тело разорвало пушечным зарядом. Внутренности вывернуты наружу, как окровавленные клубки.

Это уже не был человек. Это было предупреждение. Приговор. Картина, запечатлённая для того, чтобы сломать.

Она зажала рот рукой, чтобы сдержать вторую волну. Пошатываясь, обошла труп, каждый шаг давался с трудом. Голова начинала ныть, желудок сжался в болезненный узел. Она чувствовала, как уходит сила — казалось, вот-вот рухнет прямо здесь, рядом с безымянным мертвецом.

Но за углом ждала кульминация безумия.

— …

Она застыла, окаменела. Перед ней — весь сад.

Сад.

Превращённый в скотобойню.

Гора трупов, разбросанных по изувеченной земле, словно небо изрыгнуло эту бойню. Повсюду лежали мёртвые — изуродованные тела людей, которых она знала. Пусть даже не близко, но достаточно, чтобы помнить их голоса, лица, движения.

Третью волну рвоты она уже не смогла сдержать, но в желудке давно ничего не осталось. Пустота. Только горькая жёлчь. Тело дрожало в конвульсиях, руки тряслись, как у лихорадящего. Глаза метались, безумно выискивая хоть одно объяснение, хоть крупицу здравого смысла — но находили лишь смерть.

Она не могла вымолвить ни слова. Мысли словно отключились. Весь мир превратился в немую ходу, в беззвучный кошмар.

Но среди мёртвых лиц она увидела одно — то, которое не должна была видеть здесь. Не хотела. Не могла.

Это был Филл.

Тот самый Филл, что однажды пообещал научить её правильно стричь куты — красиво, изящно, как искусство.

Теперь он лежал, захлёбываясь собственной смертью.

— Нет… нет!!! — закричала она, и её голос прорезал воздух истеричным, отчаянным визгом. — Такого не может быть… нет!..

Она рухнула перед ним, ударившись коленями о землю, покрытую кровью и пеплом. Его глаза были открыты. Мёртвые, но открытые. И в них, как ей показалось, еще оставалась искра жизни. Но света уже не было — ни малейшего отблеска.

Сидя рядом, она не сопротивлялась слезам — они снова покатились по щекам. Но тошнота исчезла — осталась только пустота, глухая и всепоглощающая.

Дрожащими пальцами она закрыла ему глаза.

— Вы не сдержали обещания… как и я… — прошептала она, как приговор.

Она встала. Ноги дрожали, будто подломленные. И пошла, не оборачиваясь, внутрь замка.

Открыв дверь внутрь, она ощутила, как волна ужаса хлынула на неё — не только обдало её кожу, но и пронзило кости, словно ледяное дыхание тьмы. Внутри не было ни души, лишь густая мгла, нарушаемая редкими факелами на стенах. Их дрожащий свет не столько озарял путь, сколько придавал зловещие, уродливые очертания мраку.

Дверь за её спиной захлопнулась сама собой, с сухим, бездушным щелчком. И вместе с ней, будто бы, захлопнулось и сердце — на замок, из которого нет ключа.

Кровь была повсюду — там и здесь, повсеместно. Куда бы она ни взглянула, засохшие пятна крови протянулись, словно нити кошмара, ведущие вглубь безумия. На стенах отпечатались силуэты тел — как тени погибших, вырезанные из плоти кровавыми брызгами.

Она смотрела на всё это с пустыми, потухшими глазами. Она не хотела видеть. Не могла. Не способна была принять, что все мертвы. Просто не могла — не теперь, не так.

Внутри неё пылало чувство, раздиравшее изнутри, жгучее, неукротимое. Голова раскалывалась от тупой боли, мысли путались, тело перестало ныть — оно больше не сопротивлялось. Оно принимало.

Сходит ли она с ума?

Или уже сошла?

— Отец… Грик… — прошептала она, проходя мимо очередного изуродованного тела.

Это был человек в доспехах. Похоже, он погиб, защищая кого-то… или, быть может, самого себя.

Она поднялась на второй этаж. Там, среди беспорядка и гниющей плоти, царила мёртвая какофония. И всё же — в этой бездне она уловила голос. Знакомый. Тёплый. Но каким-то страшным образом — леденящий.

Следуя по коридору, ведомая эхом этого голоса, она вышла в зал, где Грик разговаривал с Биатрис. Та выглядела измученной, измождённой до предела, но сохраняла стойкость, почти трагическую.

— Как это граф остался там один?! — кричал Грик, раздражённо отмахиваясь. — Сейчас, как никогда, ему нужна наша помощь!

— Ты на себя посмотри! — огрызнулась она. — В таком состоянии ты только будешь мешаться под ногами!

— Но!..

— Отставить! — резко рявкнула она. — У тебя другая задача. Ты должен унести госпожу Фиамметту.

— Я… Я могу помочь!

— Я сказала — хватит. Выполняй приказ графа. Это был его последний приказ тебе. Как и мне.

— В каком смысле последний? — вдруг вмешалась Фиамметта, подойдя ближе, с колотящимся сердцем.

Оба — и Грик, и Биатрис — повернулись к ней.

— Вы всё слышали? — спросила она, не дрогнув.

Она не стала юлить. Просто ответила прямо, глядя им в глаза:

— Да. Ответьте. В каком смысле — последний? Что здесь вообще происходит?! — голос её срывался, обнажая эмоции, как оголённый нерв.

— Госпожа, сейчас не время обсуждать это… — мягко сказала Биатрис, глядя в сторону. — Сейчас Грик отнесёт вас в безопасное место, и…

— Нет! — твёрдо, почти с угрозой, прервала она. — Я хочу знать. Что с моим отцом?!

Биатрис внутренне сжалась. Не от страха — от осознания, сколь непоправимыми могут быть последствия правды.

— Простите… но сейчас я не могу сказать.

Это была последняя капля. Последняя крупица её терпения.

— Почему?! — её голос дрожал. — Почему вы все всё от меня скрываете?! Отец… вы… Почему?! Разве я не достойна знать правду?! Я уже не маленькая девочка! Все эти трупы — они были мне близки! Я их знала! Я видела, как они смеялись, как пели, как жили рядом со мной! И теперь я не имею права знать, почему они умерли?! Кто их убил?! Чьими грязными, чудовищными руками?! — слёзы, обжигающие, текли по её щекам, а горькая смесь боли, ярости и скорби разрывала её изнутри.

Но...

— Простите… — сказала Биатрис, и в её голосе звучала тихая мука. — Сейчас важнее всего — защитить вас.

Она подошла вплотную и лёгким, отточенным движением ударила ребром ладони по шее — точно, почти ласково. Сон охватил её мгновенно, без боли, без малейшего сопротивления, словно тьма просто прижала веки.

Она поймала её, не дав упасть, и, прижимая к себе, прошептала:

— Грик. Отправляйтесь в Смину. Там вас будет ждать брат графа. Он поможет. Отнесись к этому поручению с полной ответственностью.

— А как же вы?

— Я останусь. Здесь.

Грик сдержанно кивнул. Он поднял Фиамметту на руки — осторожно, будто боялся повредить хрупкую истину — и на прощание бросил долгий взгляд на Биатрис. Она, казалось, уже примирилась со своей судьбой.

Последнее, что он сделал, прежде чем исчезнуть за чёрным выходом, — склонил голову в немом прощании.

— Тяжело расставаться… после стольких лет… — прошептала она, оставаясь одна — одна среди горы изувеченных тел, в замке, ставшем склепом. И уже зная: скорее всего, она не доживёт до рассвета.

11

В огромном зальном помещении разгорелась беспощадная сеча — одиночка против целой орды. Когда всё, наконец, стихло, в затянутом мраком пространстве осталась лишь одна-единственная фигура — последняя, что устояла в буре стали и крови. В одной руке он сжимал рыцарский меч, в другой — обагрённые ножны. Клинок был усеян засохшей кровью павших — он рвал плоть врагов с равнодушной беспощадностью, словно сама сталь впитала жажду уничтожения. Кровь и смерть — вот чего алкал он, и, быть может, сам меч.

В зале царила тьма, разлитая, как густой чад — ползущая по полу, свисающая с потолка, обволакивающая стены, будто сама суть ночи сошла с небес. Лишь из высоких стрельчатых окон сочился бледный лунный свет — отстранённый и холодный, отражаясь от изъеденного временем мрамора и скользя по запёкшимся пятнам крови, словно по страницам проклятого летописа.

Тела павших были разбросаны всюду — искорёженные в последних судорогах, в гримасах ужаса, искавших пощады там, где её не могло быть. Они пали не только под натиском клинка, но и под гнётом несгибаемой воли его владельца — воли, что давила, как железо на грудь. А сам воин остался невредим — ни царапины, ни ссадины. Их жалкие контрудары, их потуги на фехтовальное искусство не достигли даже края его тени.

Он стоял — охваченный яростью, немой, но всепоглощающей. Его гнев достиг той плотности, при которой эмоция почти становится веществом — он струился от него ядовитым маревом, колыхаясь, как призрачный чад. Он был недвижим, как древний истукан возмездия, и в молчании взирал на дело своей кары.

Одним отточенным, почти изящным движением запястья он взмахнул мечом, и в воздухе рассыпался алый след, осевший на пол кровавым орнаментом. Мозаика — тёмно-фиолетовая, с вкраплениями чёрного оникса — уже тонула в крови. Ею были пропитаны и стены, и даже потолок, на который незримо вознеслась беспощадная рука бойни.

И в этой мёртвой тишине — неестественно глухой, как в катакомбах подземного мира — раздались шаги. Отдалённые, но неумолимо приближающиеся. Кто-то шёл — прямиком к двери, ведущей в этот храм уничтожения. И вот, дверь отворилась.

— Привет, старший брат Юлиус, — произнёс голос мужчины, вступая в зал.

Юлиус медленно обернулся. Его глаза, полные мрака и безмолвного гнева, встретились с лицом вошедшего.

— Азурен… — прохрипел он.

У обоих — и у Юлиуса, и у Азурена — были чёрные волосы, длинные, как сама тьма. Но черты младшего брата были резче, грубее — лицо словно высечено из камня. Он был мускулистей, борода его была гуще и длиннее. С первого взгляда трудно было поверить, что он — младший. На нём была простая, но элегантная накидка цвета обсидиана. На поясе висело оружие — пока неясно, что именно, скрытое в тени.

Увидев брата, Азурен усмехнулся — усмешкой хищника. Она была пугающей, но в ней было нечто завораживающее, как у змеи перед броском.

— Что же ты, старший, так мрачен? Неужто не рад видеть родного братца? — проговорил он, раскинув руки в притворной непринуждённости.

— Это ты… — прошептал Юлиус, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Ты устроил всё это?..

Азурен улыбнулся шире.

— А как же иначе? — почти выкрикнул он с притворным восторгом. — И не только это. В прошлом… я тоже приложил руку. Жену твою — я убил.

Его голос был исполнен мерзостной сладости, почти музыкальной, будто он наслаждался каждой своей фразой, будто разрывал ими струны души брата.

— Твою милую женушку… и даже ту горничную, как ее там… а да. Биатрис. — Сказал он злобно и отвратно. — О, я недавно видел и твою дочь. Не сказать, чтобы она была на тебя похожа. Но волосы ей достались от тебя — те же грязные, чёрные, как знойная тьма.

Он продолжал с наслаждением, будто каждое слово было гвоздём, что он вбивал в сердце Юлиуса.

Юлиус слушал. И в нём нарастал шторм. Его гнев, сначала немой, теперь стал ощутим, как гулкий рокот в пещере. Он не мог поверить, что брат его способен на подобное. Не думал… даже представить не мог…

…Он не мог поверить, что брат его способен на подобное. Не думал… даже представить не мог…

И всё же вот он — стоит перед ним, в полный рост, с улыбкой, как рана, на лице, с глазами, в которых нет ни раскаяния, ни боли — только бесконечная, бездонная тьма. Тьма, которую нельзя изгнать клинком.

Юлиус сделал шаг вперёд. Пол под ногами издал глухой скрип — не от дерева, но от крови, впитавшейся в швы и залипшей в трещинах камня. Меч в его руке дрогнул — не от страха, но от кипящей силы, что уже не умещалась в теле.

— Зачем?.. — голос его был глух, хрипл и низок, как эхо старинного колокола. — Ради чего всё это? Ради крови? Ради мести? Ради тщеславия? Ты ведь был другим… ты был моим братом.

Азурен хмыкнул и склонил голову набок. Его движения были ленивыми, почти грациозными, как у дикого зверя, играющего с уже поверженной добычей.

— Братом?.. — протянул он, словно смакуя слово. — Ха! Юлиус, ты всегда был слеп. Слеп к тому, кем я был на самом деле. Меня не интересует месть — она для тех, кто ещё помнит боль. А я помню только пустоту.

Он шагнул ближе. Их разделяло теперь не больше десяти шагов. В воздухе витала напряжённость, похожая на электрическое поле перед грозой.

— Мне не нужна твоя кровь, Юлиус. — Голос его звучал едва слышно, с интимной хрипотцой, словно выдыхал не слова, а исповедальные тени. — Мне нужна была ты. Настоящий ты. Не этот рыцарь в доспехах, слепо ведомый кодексом и парадной добродетелью. А тот, кто способен понять меня. Я жаждал твоего внимания… твоего признания… хотел, чтобы ты ценил меня так же, как отец — тебя.

— Ты никогда меня не замечал. Ни ты… ни отец. — Он обнажил зубы в зверином подобии улыбки, в которой не осталось ничего от смеха. — Единственной, кто по-настоящему любил меня, была матушка. Та, что умерла по твоей вине!

Эти слова пронзили Юлиуса прямо в сердце. Он знал — пусть опосредованно, но Азурен был прав. Их мать действительно погибла по его вине. Тогда ему было не больше семи или восьми — возраст беспечных дерзаний, когда дух авантюризма ещё не скован осознанием последствий. Ослеплённый жаждой открытий, он забрёл слишком далеко — за пределы дозволенного, ведомый первобытным зовом неизведанного. Мать, всегда неусыпно следившая за ним, без колебаний устремилась вслед — и оказалась в западне.

Она встретила лицом к лицу порождения Туманной Пустоши — зооморфные химероидные твари, прорвавшиеся сквозь межмировую брешь. Их появление, подобно дыханию иного измерения, всегда было внезапным: Пустошь оседала на землю эфемерной, млечно-опаловой вуалью и столь же незаметно рассеивалась, отступая в свою инфернальную вотчину.

Монстры терзали её плоть с чудовищной яростью, раздирая кожу, кромсая мускулы и сухожилия прямо у него на глазах — и всё же не смогли сломить окончательно. Обессиленная, почти незнакомая с оружием, она сражалась с нечеловеческим упорством, превозмогая агонию и геморрагию, и всё же сумела донести Юлиуса до дома.

Лишь тогда, исполнив свой последний материнский архетип — жертвенную защиту дитя, — она позволила себе угаснуть.

— Всё, чего я когда-либо хотел, — это быть любимым. И лишь она дарила мне эту любовь. Только она. Никто другой. Даже ты сумел отнять у меня это. А ведь я продолжал любить тебя, как старшего брата… Ждал, надеялся, что ты тоже полюбишь меня. Но нет. В детстве ты на меня не смотрел, в академии ты всегда был выше — и всегда смотрел на меня свысока, с этим холодным презрением! Ты знаешь, каково это — жить в тени, в одиночестве, с неутихающей болью, с постоянными утратами?.. Ты знаешь, через что я прошёл? Если бы не ты, всё могло быть иначе…

Юлиус слушал молча, как будто каждый упрёк клеймил его раскалённым железом. Пальцы сжали рукоять меча до хруста, костяшки побелели. И вдруг, разразившись, он закричал:

— Хватит!!! — Воздух дрогнул, словно от магического резонанса. — Ты… ты не понимаешь, что говоришь, Азурен!

— Не понимаю?.. — Его челюсть напряглась, глаза вспыхнули. — Это ты ничего не понимаешь! Чёртов эгоистичный ублюдок!

— НЕТ! — выкрикнул Юлиус. — Это ты не понимаешь. Ты никогда, похоже, и не пытался понять, сколько я сделал ради тебя!

Азурен застыл, точно статуя, и на миг в нём что-то смолкло.

— Да. — Юлиус шагнул вперёд, голос его стал ровным, почти обречённым. — Я не хвалил тебя за старания. Не одобрял твои выборы. Не говорил, как сильно гордился тобой — братом, который не сдавался. Я знал, что матушка любила тебя больше, чем меня… или Вильгельма. И я мирился с этим. Но никогда — слышишь? — никогда не думал, что эта любовь обратится в яд. В академии, когда тебя били… я знал. Видел. Но не вмешивался. Потому что верил — ты справишься. Потому что ты был сильнее, чем я. По-настоящему сильнее.

Азурен пошатнулся, будто эти слова вышибили опору из-под ног. Губы его дрогнули, взгляд потерял прежнюю ярость, в нём появилась беззвучная растерянность — как у ребёнка, внезапно оставшегося один на один с миром.

Юлиус посмотрел на него в последний раз. Его голос стал тише, наполнен темой, что размывает границы вражды и вины.

— Ты можешь не прощать меня… за то, что я оказался таким плохим старшим братом. Но прости… за то, что я считал тебя таким же, как и себя.

С самого начала Азурен пытался скрывать свои настоящие чувства — прятал их за ширмой безумия, за ухмылкой, которую можно было принять за наивную. Но каждое слово, каждое признание Юлиуса трещинами шло по этой маске, открывая то, что было спрятано глубже всего: ранимость, страх, тоску по любви… и боль, не отпускавшую ни на мгновение.

Скулы Азурена свело в болезненном спазме. Он не мог принять слова Юлиуса — слишком обнажёнными, слишком настоящими они были. Это было невыносимо. Сердце его выло в ответ, отказываясь принять примирение.

И тогда, двинувшись с быстротой, превосходящей пределы человеческого восприятия, он выхватил меч. В одно мгновение он оказался перед Юлиусом — почти беззащитным, открытым, словно призрачный силуэт на фоне всполохов пламени эмоций.

Прямой, яростный удар клинка был отражён — с грацией и силой — мечом в руках Юлиуса.

— Ты же знаешь… — проговорил он с усталой уверенностью, отражая яростные выпады брата, — в академии я был лучшим фехтовальщиком.

И действительно, каждый удар Азурена, отточенный и точный, всё равно терялся в вихре мастерства Юлиуса. Тот отбивал их без усилия, с безупречной техникой.

После короткой серии атак Азурен отступил и замер в необычной боевой стойке.

— Ты помнишь древний закон нашей семьи… — сказал он негромко, но с оттенком церемониальности. — Кустодия, Ветвь Меча. Мы всегда решали всё — сталью. Так что, будь готов. Сегодня ты проиграешь.

Его меч внезапно озарился янтарным свечением — пульсирующим, неземным — и вспыхнул пламенем, издающим гулкий жар, словно пламя было не физическим, а ментальным, прожигающим само пространство.

Одним взмахом он провёл вертикальный срез, и вспышка жара прошила всё помещение, словно выдох раскалённого божества. Юлиус едва успел уклониться, инстинкт спас его. Но разрез прорезал замок до основания — не только внутренние стены, но и внешние бастионы были изрезаны языками живого огня. Пламя, неподвластное ни воздуху, ни воде, охватило здание.

Юлиус на миг остолбенел от разрушительной силы — но лишь на миг. Он овладел собой и, подняв меч, прошептал:

— Раз ты хочешь дуэль… ты её получишь. Надеюсь, на этом всё и закончится. Безмолвное Эхо.

Он провёл рукой вдоль лезвия — и оно озарилось тонкой, серебристо-синей линией света, как будто внутрь вплелась волна эфира. Меч вибрировал, будто пропитан звуковой частотой, рождённой из самой сути тишины. Казалось, клинок поёт. Или, быть может, плачет.

Юлиус двинулся вперёд — стремительно, без предупреждения, с изяществом молнии, опережающей гром. Его движение казалось почти невозможным. Он нанёс удар — и Азурен не успел даже моргнуть. Клинок прошёл по его телу, оставив чистый, болезненно-ясный разрез. Кровь хлынула, капля за каплей окрашивая пол.

Безмолвное Эхо обладало не только эфирной остротой, но и уникальной техникой звуковой деструкции. Юлиус, управляя звуком и эфиром, создавал вторичный след атаки — дублирующий удар из прошлого или будущего, как искажение времени. Враг не мог угадать — когда наступит настоящая боль. Иллюзия, рождаемая колебанием звука, сбивала ориентацию, ломала ритм, уничтожала защиту.

— Думаю, на этом можно закончить. — Юлиус вытер клинок о рукав и поднял взгляд.

Прошло несколько минут с того мгновения, как пал Азурен — и это краткое затишье предоставило Азурену пространство для размышлений.

— Не спеши.

Юлиус обернулся, нахмурившись.

— Твои слова… — начал Азурен, тяжело дыша, — это правда?

— Да.

Азурен усмехнулся — устало, иронично. Он закрыл лицо рукой, и в этом движении было больше боли, чем в ране.

— Ты всегда был сильнее. И физически, и духом. Наверное, потому отец любил тебя, а не меня. — Он медленно сел на пол, уронив меч. — Я снова проиграл. Но и убить тебя… я не могу.

— Ты убил многих, кто был мне дорог. Но… я и сам не без вины. — Юлиус стоял, не приближаясь. — Я не знаю, что во мне сильнее — горечь, ярость или… усталость. Но если ты ищешь ещё шанса убить меня — он будет. Ты его получишь.

— Думаю… ты опередишь меня. — слабо усмехнулся Азурен.

Юлиус промолчал.

— …А Вильгельма говорила совсем другое.

— О чём ты?

— О том, что ты… никогда не мог быть нормальным со мной. Потому что… ненавидел.

Юлиус вздрогнул. Он не понимал. Не сразу.

— Она… — Вдруг в голове у него, как молния, пронеслась мысль.

«Это всё из-за неё… Она настраивала его…»

Юлиус вспомнил их разговор в комнате. Вильгельма. Всегда рядом, всегда наблюдающая. Но зачем? Зачем было натравливать их друг на друга?

Он не успел додумать. Что-то холодное и беспощадное пронзило его живот, лёгкие, сердце. Всё потемнело. Реальность рассыпалась. Боль была почти эфемерной — как снежный порез в пустоте.

Меч Азурена — его клинок — торчал почти вертикально в груди Юлиуса. Кровь хлынула, тяжёлая, как вино жертвоприношения.

Азурен вскрикнул, подскочив и подхватив брата, чьё тело оседало.

Ни он, ни Юлиус не поняли, что произошло. Меч двигался сам, будто в нём жила чужая воля, чужая злоба. Может, чей-то приказ.

Юлиус понял — это конец. Такие раны не оставляют шанса.

— Брат… — прошептал он, захлёбываясь кровью, — позаботься о моей дочери… она уже в пути. Она направляется к тебе. Прошу… прошу тебя…

Азурен онемел. Он не знал, как реагировать, что сказать. Но слёзы — слёзы, которых он не помнил с детства — побежали по щекам.

Он держал тело брата — долго, неподвижно, как священную реликвию. И только когда последний вздох покинул губы Юлиуса, он прошептал:

— Мы были плохими братьями… Но я никогда не хотел… никогда не желал твоей смерти…

Меч, подаренный Вильгельмой, последний раз вспыхнул в груди Юлиуса — и рассыпался в сверкающий прах. Он исчез, как исчезает ложь, раскрытая истиной. И вслед за ним на тело упала слеза — одна, тяжёлая, безмолвная. Как печать на вечной недоказанности между ними.

И замок, охваченный пламенем, казался вдруг молчаливым храмом их утраченного братства.