Две недели назад.

Повозка, сбившаяся с пути и врезавшаяся в одно из сотен деревьев, стояла неподвижно, словно реликт прошлого, оставленный в плену вечности. Она слилась с окружающим лесом, став частью его тихой гармонии, пустив корни, которые простирались на тысячи километров под землю, наподобие подземных ризоидов, соединяющих её с миром, который не знал ни времени, ни границ.

Внутри сломанной повозки виднелись силуэты — разные по форме и размеру, как архетипы неведомых существ. Они двигались едва заметно, их шёпот звучал, как слабый шелест листьев на ветру.

Их разговоры, словно тщательно выверенные, старались не нарушить хрупкое равновесие окружающего мира. Они знали, что любое неосторожное движение может привлечь нежелательное внимание.

Внимание монстров, обитающих в глубинах этого неизведанного леса.

Атмосфера вокруг была полна зыбкой тревоги и гнетущей тяжести. Она казалась пронизанной квинтэссенцией чего-то чуждого и непостижимого. Этот чувственный фон висел над местностью, как тяжёлое одеяло, не позволяя покою воцариться ни на мгновение.

Но в этой пугающей ауре был скрыт элемент чего-то магнетически-прекрасного и одновременно ужасающего. Ночи здесь всегда были невероятно чарующими: звёзды, словно мистические артефакты, сверкали в бескрайнем куполе ночного неба, очаровывая своей безмолвной красотой. Миллионы небесных тел, возможно, целые галактики, смотрели на эту землю, проливая на неё свой холодный свет, столь отличающийся от солнечного.

Этот мир, в который попал Ютака, был для него настоящим адом — местом, где каждый день становился борьбой за выживание. Здесь он ощущал, что жив, но что-то внутри него было потеряно. Он чувствовал, как утратил часть своей души. Окружающий мир стал для него странным и непостижимым, словно затянутым в туманный кокон иллюзий.

Недавно Ютаке исполнилось четырнадцать лет — возраст, когда вся жизнь может измениться в мгновение ока. Перед ним стоял выбор: сделать шаг вперед, шаг к исполнению своей цели, которую он намеревался достичь любой ценой.

Эта цель была связана с поступлением в престижную академию в Смине. Это был путь к вершинам социальной лестницы, приближение к королевскому двору. Шаг, ради которого стоило пройти через страдания и лишения.

Нет ничего бессмысленного, пока не найдёшь ключ к успеху.

Каждый незначительный шаг — это победа.

А огромный шаг — это триумф.

Ютака заранее продумал свои планы. Они были эгоистичны, сложны и лишены человеческой теплоты.

Но ему было всё равно.

Если для достижения цели нужно будет лишить кого-то жизни — он сделает это. Сломать чью-то судьбу — пойдет на это. Но если сможет помочь — поможет. Если нет — значит, так и должно быть.

Всё казалось простым. Но на самом деле?

Может ли человек, сохранивший здравомыслие, сознательно лишить жизни другого, осознавая, что совершает грех?

Убить человека — это не просто физический акт, это метафизическое разрушение целой вселенной.

Отнять жизнь, которая не имеет цены ни в золоте, ни в обещаниях.

Сломать чью-то судьбу, лишив его надежды и цели — это преступление против самого бытия.

Это сложно? Возможно? Невозможно?

Размышляя об этом с точки зрения экзистенциальной философии и биоэтики, Ютака осознавал, что смерть — неизбежная часть жизни. Если не он, то кто-то другой. Если не другой человек, то сама природа. Он просто откладывает неизбежное. Ведь человек смертен, а с ним смертны и его мечты.

И не только физически.

Психическая смерть гораздо страшнее.

Когда человек умирает ментально, он становится тенью самого себя: наркоманом, убийцей, злодеем. Без души, неспособным понимать людей. Он превращается в марионетку, управляемую извне, готовую рухнуть в любой момент.

Чем глубже человек погружается в свой внутренний мир, тем сложнее ему и окружающим его людям. Чем дальше он заходит в трясину своих страхов, тем грязнее становится его душа.

Он убивает себя и роет собственную могилу. От этого не уйти.

Человек погружается в темноту, которая ближе, чем свет. Оторвать его от этого невозможно. Спасти... возможно?

Люди — существа социальные. Без общения они умирают. Если человек долгое время не контактирует с другими, его уже не спасти. Он оставляет за собой человечность и погружается в вечную тьму одиночества.

Социальные существа, такие как люди, не примут одиночного хищника, который смог выжить в одиночестве. Между ними непреодолимая пропасть, которую невозможно измерить словами.

Но действительно ли нужно стремиться быть частью массы? Нужно ли сливаться с толпой, чтобы тебя не считали монстром среди «нормальных»? Чтобы тебя приняли таким, какой ты есть, со всеми твоими особенностями.

Люди, их эмоции, попытки жить, идеологии, поступки, настроения — всё это построено на времени и опыте прошлых поколений.

Все люди — тени своего прошлого. И это невозможно скрыть.

1

«Она всё ещё спит», — отметил Ютака, пристально наблюдая за девушкой, чьё лицо искажалось агонией невидимых кошмаров.

Её тело неустанно вздрагивало, словно она боролась с демонами, засевшими в её подсознании. Черты её лица иногда принимали гротескное выражение, словно отражали муки её души. Едва слышные стоны прорывались сквозь её стиснутые губы, порой пугая других девушек в повозке, но не настолько, чтобы их тревога переросла в панику.

— Может, разбудим её? — предложила Зельда, озабоченно глядя на девушку, пребывающую в плену своих мрачных сновидений.

— Не стоит. Пусть спит, — ответил Ютака, его голос прозвучал с ледяной отстранённостью, словно он был обособлен от эмоций окружающих.

Зельда лишь кивнула, не осмелившись возразить. В её глазах читалась усталость, свойственная всем, кто долгое время находился в плену тревог.

Сон казался недосягаемым утешением, а беспокойство о том, что они могут стать жертвами нового нападения, заставляло каждую их клетку оставаться в состоянии боевой готовности.

Мысли о новом нападении гоблинов, безжалостных существ, превратили их бодрствование в непрерывную агорафобию.

Эти чудовища оставили в их душах неизгладимые следы: образы бесчеловечных издевательств, хаотичных пиршеств на фоне мучительных стонов жертв. Память об этих зверствах, словно ядовитая влага, пропитала их души и закрепилась в них на уровне первобытных инстинктов.

Ютака был для них своего рода анкером, символом стойкости, который помогал удерживать остатки их разума от погружения в хаос.

Однако осознавал ли он свою роль в этом драматическом спектакле?

Его мысли были окутаны густым туманом размышлений, словно он находился в глубокой интроспекции, недоступной окружающим.

Спустя некоторое время, одна из девушек, Циния, наконец сдалась усталости и, прислонившись к стене повозки, погрузилась в объятия Морфея. Следом за ней и другие девушки позволили себе поддаться гипнагогии, находя кратковременное убежище в иллюзорном мире сновидений.

«Интересно, видят ли они сны? И если да, то какие — счастливые или полные печали? Или их сознание тонет в безмолвной пустоте?» — размышлял Ютака, невольно наблюдая за одной из спящих.

Его собственное желание погрузиться в сон нарастало с каждой секундой, но он не мог себе этого позволить. Его внимание было как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он знал, что расслабление может обернуться катастрофой, поэтому держался, вопреки зовам усталости. Ютака потёр глаза, стараясь отогнать сонливость, но это лишь усилило его тягу к отдыху.

Казалось, сон обвивался вокруг его разума, как змей, сжимая его всё крепче. Вздохнув горечью и изнеможением, он попытался принять более удобное положение. Его ноги распрямились, а голова невольно ударилась о стену повозки.

Подняв глаза к потолку, он вглядывался в него, пока его веки не сомкнулись под тяжестью усталости. Его дыхание стало спокойным, размеренным, и в конце концов, он позволил себе погрузиться в объятия долгожданного сна.

Ютака скользнул в мир грёз, где, наконец, нашёл временное убежище от тревог и страхов реальности.

2

В душном зале раздавались смутные вскрики, протесты и приглушённый, словно хрустящий шёпот множества незнакомцев.

Их лица, словно размазанные небрежным мазком акварели, подёргивались и искажались, сосредоточенно взирая на центр зала.

Там, в ядре внимания, стояли четверо — их взгляды терялись в бездне осуждения, исходящей от толпы. Шёпот, настойчивый и липкий, был похож на муравьёв, медленно покрывающих сознание, пока его не прервал сокрушительный звук, как будто железный молот опустился на каменный пол.

Звук этот подействовал, как рубящий нож — резкий, окончательный. Гул смолк, и тишина облеклась абсолютной властью единственного голоса, которому суждено было прозвучать в тот миг.

Абсолютный голос короля.

Он, словно некий порок, самодовольно обосновавшийся в облике человека, в упор смотрел на четверых перепуганных пришельцев.

Казалось, его взгляд проникал за пределы глаз, огибая их плоть и обнажая трепещущую душу. Тонкие, как хирургические лезвия, лучи напряжения тяготили воздух между монархом и безымянными, подкашивая их тела на уровне физиологического резонанса. Словно острие беспощадного осознания проткнуло пространство.

Пауза. Чудовищная, трясущая нервы пауза.

Король наконец заговорил.

Его голос, подобный грохоту обвалившейся скалы, не был громким — он был всемогущим. Сказанные слова резанули воздух, расколов мимолётный порядок этого миграционного фантасма. Каждое произнесённое слово было разрывным ядром, адресованным отчаявшимся умам этих четверых.

Мужчина средних лет, чей осанистый вид всё ещё напоминал о величии их потерянного мира, выдавил протест — сорвался на нотах несогласия и глухой тоски.

Однако его попытку подавила странная сила.

Он рухнул, как поверженный идол, словно всё его тело было обездвижено невидимой мощью. Лицо мужчины исказила смесь ужаса и изумления, словно его рухнувшая свобода наглядно демонстрировала лик загадочного могущества короля.

Мальчик позади мужчины испустил испуганный крик. Его глаза, сверкавшие солоноватыми каплями слёз, потускнели в тяжёлой тишине, разливая горький дождь на красно-жёлтый ковёр с древними узорами, которые были равнодушны к горю. Его руки тряслись, захваченные невыносимым ужасом, из груди вырвался судорожный всхлип.

Но вопли людей не волновали короля.

Он сидел на высоте своего трона, отстранённый, как олицетворение квазибожества. В его руках покоился клинок неописуемой красоты.

Блистательный артефакт, более древний, чем сами стены зала, излучал ауру абсолютной власти. Его блеск говорил о целых эпохах, смятых в летописях, о битвах, что потрясали мир, и о дерзости тех, кто пытался бросить вызов Судьбе.

Но истинным ужасом была не реликвия, а сам её обладатель.

Монарх, холоднее северного льда, был воплощением ужаса, скрытого под маской человеческого лица. Его выговор звучал беспощадно, и каждое слово словно высекало приговор.

Они, эти пришельцы, были здесь по ошибке. Совокупность событий, казавшаяся частью грандиозного плана, вдруг превратилась в статистическую аномалию.

Герои из другого мира — их ожидали, их требовал отчаявшийся мир. Но вместо избранных, всесильных паладинов, призыв породил этот, полный несовершенств квартет.

Ошибку.

Система мироздания дала сбой. И в этой величественной машине они были всего лишь мусором — надломленным, неестественным побочным продуктом стремления исправить её перекос.

Не имея ни особых талантов, ни предназначения, они стояли, охваченные страхом, перед судьбой, которая не терпела слабости.

Вернуться назад? Простой запрос, пропитанный наивной верой. Вернуться в своё мирное существование? Нет. Это было невозможно.

Король взял меч крепче, провёл ладонью по его лезвию, и магия взвихрилась, наполняя комнату новой реальностью.

Он молчаливо выносил им приговор, неподвластный ни жалости, ни разуму. Казалось, в этих стенах сами звуки скорби и молитв теряли своё право быть услышанными.

Мать, отец, дочь и сын.

Трое стояли, словно статуи, скованные страхом, не в силах двинуться, пока отец лежал, как бы раздавленный тяжестью чего-то незримого, неестественного, выходящего за пределы человеческого понимания.

Лишь властный голос короля, холодный и непроницаемый, расколол тишину зала. Приказ был неизбежен, как приговор — их отправляли в неведомые «ледяные земли».

Само это название наполняло пространство необъяснимым ужасом, словно вытравливало надежду и оставляло только предчувствие гибели.

Вокруг поплыли приглушённые шёпоты.

Их источали скрытые тени аристократии, укутанные в тончайшую вуаль полумрака.

Эти голоса походили на скрежет льда, медленный и мучительный, порождая неуловимую ненависть. Лица этих людей, словно мраморные маски, были лишены выражения, но в глазах отражались хищные огоньки.

В их ироничных взглядах сквозила саркастическая торжественность, которую не могли скрыть даже полутени.

Тишину зала разорвал порыв: из толпы выступила девушка — молодая, полная отчаянного благородства, которого хватило, чтобы осмелиться.

Она ступила вперёд решительно, но грациозно, как пламя свечи, противостоящее ветру, и опустилась на одно колено. Склонив голову, она пыталась достучаться до суровой воли монарха. Жест, наполненный изящной символикой смирения и дерзости, остановил шёпот, заставив зал затаить дыхание.

Король скользнул по ней взглядом.

Его глаза, наполненные леденящей пустотой, медленно изучали каждую черту её облика.

Она заговорила, но слова её были подобны глухому стуку, тонущему в хаосе этого момента. Это был незнакомый язык, отчего её речь становилась загадочной, почти сакральной.

Она подняла руки, словно жрица в храме, обратившаяся к небесам. Её слова, казалось, пытались проломить невидимую стену, разделяющую два мира. Её глаза искрились решимостью, а лицо, словно освещённое внутренним светом, излучало неподдельную надежду.

Она повернулась к стоявшим в оцепенении членам семьи, её взгляд словно говорил: «Я защищу вас».

Она была молода, лет двадцати. Её волосы, насыщенного цвета малины, собранные в сложную плетёнку, мягко спадали на плечи. На щеках играл тонкий румянец, контрастирующий с бледностью её узкого, но утончённого лица. Наряд, напоминающий реконструкцию эпохи средневековья, гармонично сочетал в себе простоту и мистическое изящество.

Однако её величие было недолгим.

Мир перевернулся буквально и метафорически. Как в замедленной съемке, её тело упало, словно механическая кукла, утраченная кем-то на улице. Она ничего не чувствовала ниже шеи. Взгляд померк, последние нити сознания разрывались, пока чёрная бездна не поглотила её целиком.

Её голова, отсечённая невидимой рукой палача, упала с глухим стуком на холодный камень.

Мать, издав короткий сдавленный вскрик, поспешила закрыть глаза своих детей, словно желая спрятать их от обжигающей правды.

Но даже её собственные веки не смогли скрыть кровавую действительность, навечно отпечатавшуюся в памяти.

Её дыхание стало судорожным, прерывистым; тело сковало спазмами. Живот скрутило до мучительной боли, и горечь подступила к горлу, но единственное, что она смогла сделать, это тихо рыдать, стоя перед неумолимой бездной, в которую их сталкивали.

Голова погибшей девушки покоилась на мраморе, а её глаза, стеклянные и мёртвые, бессмысленно смотрели на мать. Этот взгляд пробирал до дрожи, словно манифест всего, что она пыталась избежать.

Из уголка рта мёртвой стекала кровь, формируя на полу изощрённый узор, казалось бы, говорящий на непонятном языке, языке утраты и ненависти.

Воины в тяжёлых доспехах шагнули к семье. Их железные шаги звучали, как набат, возвещающий о неминуемой гибели.

Но мать, несмотря на свою беспомощность, бросилась им навстречу, размахивая руками и выкрикивая что-то неразборчивое, словно дикое животное, загнанное в тупик.

Её отчаяние было неистовством, но шансов оно не оставляло.

Но бронзовый меч рока был опущен.

Она рухнула с тихим, влажным звуком на каменный пол.

Девочка, ослеплённая слезами, испускала пронзительные вопли, а мальчик застыл, поглощённый страхом, неподвижный, как статуя.

Он молча смотрел вперёд, его разум цеплялся за единственную мысль:

«Мама?..»

Но ответа больше не будет.

3

Глаза Ютаки напряжённо открылись, всё его тело было в холодном поту, дыхание участилось и стало прерывистым.

Странное чувство одолевало Ютаку изнутри: непонятное жжение и тоска. Его руки сильно сжимали ножны клинка, который он недавно раздобыл у мёртвого человека, тело которого всё ещё лежало снаружи повозки и продолжало гнить, источая зловонные миазмы.

Его глаза медленно осматривали округу, сканируя каждый дюйм пространства. Но ничего экстраординарного или аномального замечено не было.

Тогда его уши уловили шум снаружи — амбивалентный, неясный, напоминающий звуки приближающейся повозки или схожего механизма.

Ютака не осмелился сразу выходить навстречу.

Кто знает, что или кто это мог быть?

Возможно, его восприятие подверглось когнитивной дисторсии после недавних событий. Возможно, это лишь порождение его полубессознательного разума, иллюзорный отзвук. Возможно, всё и одновременно ничего.

Голова Ютаки осторожно выглянула из-за угла двери повозки, и его глаза зафиксировали тусклый свет жёлтого огня, парящего в воздухе. Судя по высоте его нахождения, можно было сделать вывод, что человек, его держащий, был невысокого роста — предположительно, не выше ста шестидесяти пяти сантиметров.

«Человек?» — задумался Ютака, наблюдая за огоньком, который медленно перемещался в направлении трупов.

Он продолжал следить за огоньком, но самого человека или существа, создающего его, обнаружить не удавалось.

— Эй, здесь есть кто-нибудь? Отзовитесь, прошу! — внезапно донёсся голос мужчины или, возможно, подростка.

Тембр его голоса напоминал голос пятнадцатилетнего парня. Но что он мог делать в таком месте, пронизанном опасностями и смертью?

Ответов не было, лишь гипотетические предположения.

Чтобы обрести ясность, следовало взаимодействовать с говорящим субъектом.

Однако Ютака воздержался, продолжая наблюдение, словно объект был под микроскопом, следя за движением мерцающего огонька, который перемещался хаотично.

Спустя некоторое время появился ещё кто-то, и между ними начался диалог, акустически различимый Ютаке.

— Что случилось? — спросил женский голос, интонационно окрашенный в тревогу.

— Я… я не знаю, возможно, на них напали монстры, — ответил парень, тон которого дрожал от явной неуверенности.

— Тогда нам нужно уходить отсюда, пока нас тоже не настигли.

— Да, вы правы, — вежливо подтвердил парень, подчёркивая свою согласованность.

Они начали двигаться, судя по звукам, прочь от места, но…

— Стойте! — громко, но сдержанно выкрикнул Ютака, появляясь из кустов с мечом в руках — превентивная мера на случай эксцессов.

Те двое интуитивно вздрогнули, а девушка вскрикнула, явно охваченная паническим страхом.

Их взгляды устремились к Ютаке — фигуре, казалось бы, причудливой.

Его внешность, измазанная продуктами распада чудовищ и их кровью, не внушала доверия. Запах разложения и отчаяния исходил от него, словно удушливый шлейф, способный отпугнуть любую разумную особь.

Однако вместо того чтобы бежать, они настороженно застыли, словно под гипнотическим воздействием.

Ютака также не отводил от них взгляда. Он понимал, что в сложившихся условиях вербализация могла бы стать катализатором нежелательных действий, поэтому действовал обдуманно.

— Вы… можете помочь нам? — голос Ютаки прозвучал хрипло, но настойчиво. Затем он продолжил: — Там, в повозке, находятся четверо измождённых девушек. Им нужна помощь, и чем скорее, тем лучше.

По выражениям их лиц было заметно, что внутренние когнитивные процессы активировались. Они, казалось, оценивали степень вероятности правдивости сказанного. Через секунду они переглянулись, вступив в молчаливую коммуникацию.

— Откуда нам знать, что ты нас не обманываешь? — наконец заговорил парень.

В его голосе сквозила явная тревога, сопровождаемая тенью подозрительности.

— А вдруг ты просто хочешь нас ограбить? И все эти трупы… разве это не твоих рук дело?

Поток вопросов хлынул на Ютаку, но он оставался немногословным. Не давая ответа, он отвернулся от них и направился обратно к повозке, демонстрируя безразличие.

Те двое оставались на месте, не желая идти за ним.

Их настороженность была оправдана, ведь поведение Ютаки могло быть воспринято как аномальное или манипулятивное.

Однако, спустя некоторое время, из кустов снова раздался шорох.

Их внимание мгновенно сконцентрировалось на этом, но они облегчённо выдохнули, увидев Ютаку, который вёл за собой трёх девушек, а четвёртую нёс на спине.

— Как я и говорил, вот эти четверо девушек попали в беду. Им нужна помощь. Теперь вы мне верите? — голос Ютаки прозвучал устало, но с оттенком упрёка.

Им ничего не оставалось, как поверить ему.

Словам они доверять не могли, но собственные глаза и эмпирическое восприятие казались надёжным источником информации. Тем не менее они продолжали колебаться, словно внутри них происходила борьба между долгом и инстинктом самосохранения.

Ютака, заметив это, решил пойти на компромисс и предложил нечто, что могло изменить их позицию:

— По прибытии в город Смина я заплачу вам как авантюристам. Считайте это официальным заданием от Общей гильдии.

После минутного раздумья они наконец дали согласие.

— Хорошо, залезайте в нашу повозку, — сказал парень, показывая в сторону темноты, куда-то позади себя.

Ютака одобрительно кивнул и направился в сторону повозки, бережно ведя за собой девушек.

Он не смог нормально осмотреть лица тех, кто согласился помочь, из-за царившей в лесу кромешной тьмы. Свет их факелов едва освещал окружающее пространство, не позволяя рассмотреть детали.

Внутри повозки пространства было немного, но условия были заметно лучше, чем в прежней повозке.

В центре стояла колбочка с эфирным светом, который придавал месту скудное, но стабильное освещение.

Девушки, хотя и выглядели измождёнными, не могли расслабиться. Их разум оставался во власти тревожных мыслей, лишая сна.

Неожиданно шторки повозки приоткрылись. Ютака машинально напрягся, но вскоре расслабился, увидев входящую девушку — ту самую, что ранее стояла рядом с парнем.

— Надеюсь, я не помешала? — проговорила она, элегантно улыбаясь и мягко хихикая. — Я буду здесь с вами.

Наконец Ютака смог рассмотреть её лицо и общий облик. Она явно принадлежала к аристократии: её наряд из высококачественного материла притягивал взгляд. Ткань словно дышала эфиром, насыщенным магическими чарами. На платье явно было наложено множество усилений, как минимум пять, если судить по потокам энергии.

Голубоватый оттенок платья красиво контрастировал с её кожей. Нижняя часть одеяния расширялась, образуя подобие кринолина. На руках были надеты перчатки до локтя, выполненные из ажурной сетки насыщенного голубого цвета. Её волосы были двухцветными: от макушки они были серебристыми, словно покрыты инеем, а ближе к кончикам становились глубокого тёмного коричневого оттенка. Глаза, обладающие насыщенным карим цветом, излучали силу и уверенность, выдавая аристократическую выправку и природную харизму.

Она подошла и присела возле их группы, непринуждённо продолжая дарить своей компании мягкую, почти безмятежную улыбку.

Однако после того, как Ютака узнал, что она принадлежит к аристократическому сословию, его восприятие её изменилось моментально.

То, что ещё недавно казалось лёгкой симпатией, теперь трансформировалось в едкую неприязнь, почти ненависть.

Его внутренности будто скрутились в узлы из раскалённой проволоки. Нервы вибрировали, напоминая туго натянутые струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения.

Ютака ненавидел аристократов всей душой. Его гнев был древним, как сама несправедливость. Его мечтой, тайной и тщательно охраняемой, было искоренить их всех, заставить каждую душу из их знатных семейств расплачиваться в страданиях. Он жаждал сделать это собственными руками — не только ради себя, но и в память о своей погибшей семье.

Однако Ютака сумел проглотить эту ненависть, и она обожгла его изнутри, как кипящий деготь, пролитый в самое сердце. Он почувствовал, будто проглотил горящий фитиль, который всё ещё пылал в его утробе языками огня. Гнев не утихал, лишь трансформировался в разрушительный внутренний монолог.

— Итак, чем займёмся? — раздался её голос, на удивление мелодичный для ушей, привыкших к жёстким звукам тревоги. — А то ехать нам ой как долго ещё.

Однако её вопрос повис в воздухе, словно дым от едва догоревшей свечи.

Ответа не последовало — ни слов, ни взглядов, ни даже молчаливого кивка.

Одна из девушек спала беспокойным, тяжёлым сном, будто пряталась от своих страхов даже в собственных грёзах.

Остальные трое путешественников выглядели окончательно истощёнными, их лица напоминали маски, вытканные из тусклой ткани усталости.

Ютака предпочёл отгородиться от аристократки стеной молчания. Так было безопаснее для него самого.

Атмосфера внутри повозки напоминала душный вакуум, в котором каждое слово могло стать искрой для пожара. Никто не решался нарушить это зловещее равновесие. Даже дыхание казалось излишне громким.

Лишь она, с какой-то иррациональной настойчивостью, продолжала сохранять свой образ приветливой спутницы, несмотря на явное напряжение.

Почему же аристократов так ненавидят?

Эта ненависть древняя, как феодальная система.

У каждого она имела собственные причины: классовое противостояние, накопленная веками зависть или личные трагедии.

Особенно сильна была эта ненависть среди крестьян, чья жизнь напоминала бесконечное дно нищеты, где последнее серебро уходило на хлеб, а последний грош — на похороны.

И знаете, кого они винили в этом?

Конечно же, аристократов.

Их богатство, привилегии и роскошь словно выкрикивали, что они недосягаемы для тех, кто рождён страдать.

Возможно, эта девушка понимала всё это. Возможно, она осознавала, почему её игнорируют, почему к ней относятся с презрением.

Её улыбка могла быть лишь тонкой маской, скрывающей осознание того, что она изгоем в этом временном коллективе.

Но была ли её вина в том, кем она родилась?

Быть может, это вражда не между людьми, а между их судьбами.

Всё ли зло рождено аристократами? Или, может, корень проблем глубже, заложен в самой человеческой природе, которая склонна обвинять кого-то другого за свои беды?

Почему людей так способны разделять условности их происхождения?

Эта вечная вражда между «ягодами разных полей» всегда разделяла общество на касты.

Кто-то умён, кто-то богат, кто-то беден и угнетён. Но что, в сущности, всё это значит перед лицом неминуемой смерти?

Смерть — великий уравнитель.

Её коса не различает мастей, званий, богатства.

Все мы окажемся в земле, обнятые вечным покоем, а наши судьбы сольются в единое ничто.

Иерархии, построенные веками, рухнут, и не останется ни высшего, ни низшего, лишь безмолвный прах, одинаково сыпучий у всех.

4

Все происходило в благоговейной тишине, нарушаемой лишь ровным скрипом колёс по утоптанной дороге.

Путешествие продолжалось в безмятежной обстановке, и ни одно непредвиденное обстоятельство не омрачало их путь к городу Смина.

Ночь постепенно уступала место рассвету, и новый день приближался, словно предвестник забвения ночных кошмаров, которые испарятся вместе с последними отблесками луны и тёмными тенями на земле.

Ютака сидел, облокотившись о деревянную стену новой повозки.

Его взгляд отсутствующе устремился в потолок, погружённый в состояние полной апатии.

Он не мог уснуть, как это сделали две из девушек, но и не находил покоя, в отличие от аристократки и Евы, которые начали обмениваться словами, вступив в неожиданный социальный контакт.

Возможно, Ева искала в этом диалоге некое подобие терапии, а, может быть, ей просто стало жаль собеседницу. Разумеется, варианты могли быть различными, но в её голосе, в искренней улыбке угадывалось неподдельное удовольствие от разговора.

Четвёртая девушка всё ещё оставалась во власти сна, её состояние не прерывалось уже добрых шесть или восемь часов.

Казалось, пробуждение было близко, и Ютака заранее предвкушал диалог с ней.

Он намеревался выяснить, как он оказался здесь, что послужило его ближайшей целью, и направлялась ли он в Смину осознанно или случайно.

Однако свою истинную, главную цель Ютака никогда не забывал — она словно была запечатлена в его сознании неизгладимым отпечатком.

— Ох… Уже рассвет, — заметила аристократка, прищурившись на солнечные лучи, пробивавшиеся через узкие щели в стенах повозки.

Ютака медленно поднялся.

Остальные присутствующие, невольно приковав взгляды к его фигуре, молча наблюдали, ожидая, что он предпримет.

Он приблизился к выходу, где тяжёлые шторы скрывали путь наружу. Одним резким движением Ютака отдёрнул их, и поток яркого света ворвался в повозку.

Его лицо осветилось солнечным теплом, а глаза невольно зажмурились от резкого контраста.

Сделав глубокий вдох, он наполнил лёгкие свежим, немного тёплым воздухом наступающего утра.

— И вправду… — едва слышно пробормотал Ютака, любуясь окружающим пейзажем.

Его лицо впервые за долгое время утратило напряжённость, а на губах появилась едва уловимая улыбка, словно утренняя магия коснулась его своей невидимой рукой.

Свет, заполнивший повозку, коснулся лиц спящих девушек, пробуждая в их облике некое обновление и умиротворение.

Ютака, постояв ещё немного на пороге, обернулся и выдохнул, словно освобождаясь от невидимого груза.

Пройдя вдоль повозки, он подошёл к сидящему за вожжами парню и задал вопрос:

— Сколько нам ещё ехать?

Этот внезапный вопрос застал возничего врасплох. Несколько секунд он лишь беспомощно смотрел на Ютаку, словно стараясь выловить в памяти нужные цифры.

— Так сколько? — переспросил Ютака, поднимая бровь.

— Примерно несколько часов до ближайшей деревни, которая почти примыкает к городу Смина, — наконец выдавил парень, его голос прозвучал несколько неуверенно.

Этого ответа Ютаке было достаточно. Он кивнул, мысленно повторяя: «Понятно», и позволил своим мыслям унестись к размышлениям о текущем местонахождении.

Если деревня находится к востоку от города, а они едут на запад, то, вероятно, деревня называется Нир.

«Осталось пять часов до Смины? Время не долгое, но и не короткое…»

Мысли Ютаки постепенно стихли, оставив его в состоянии внутреннего спокойствия. Вскоре он всё-таки позволил себе заснуть, доверившись ровному покачиванию повозки.

Когда они достигли деревни Нир, путешественники смогли отдохнуть и попытались пополнить запасы продовольствия.

Однако вскоре выяснилось, что денег почти ни у кого не было.

Лишь аристократка и возничий могли позволить себе сделать небольшие покупки. Они отправились в деревню за едой, оставив остальных пятерых в повозке.

Тем временем спящая девушка, словно пробуждаясь от долгого забвения, приоткрыла глаза.

Её волосы выглядели взъерошенными, глаза опухли и покраснели, свидетельствуя о глубоком, но неспокойном сне. Её переодели ещё ранее, когда Ютака вышел из повозки, чтобы не смущать присутствующих.

Ютаке хотелось поговорить с ней, но, видя её слабость и растерянность, он решил отложить вопросы на более подходящее время.

— Ты как? — спросил парень, его голос звучал тепло и искренне, словно герой из рыцарского романа.

Девушка, ещё не до конца осознавая происходящее, отвернулась, смутившись.

— Д-да, со мной всё в порядке, правда… — Она запнулась.

— Правда, что?

— …Голова немного болит, но это пустяки, — добавила она, прикоснувшись к своему виску.

Дальше диалог зашел в тупик, словно уперся в невидимую стену, лишенную даже намека на трещину.

Разговорная нить рвалась, а общее пространство заполняла неловкая тишина. Однако девушка, понимая неизбежность этого мертвого конца, взяла инициативу в свои руки. Пускай и самым банальным, почти архаичным вопросом, но зато действенным:

— А как тебя зовут?

— Зови просто Хаякава, — отозвался он, безразлично и чуть отстраненно.

— Отлично, а меня зовут Брюсель, — проговорила она с заметной, едва уловимой ноткой смущения. — Да, звучит странно и, возможно, даже нелепо, но так оно и есть.

И снова — пустота.

Давящая, удушливая, почти материальная.

Между ними повисло молчание, в котором отчетливо ощущалось нечто чуждое, непримиримое.

Темы для разговора словно существовали где-то в параллельной реальности, недостижимой для обоих. Ютака чувствовал себя загнанным в угол, ведь его худшие опасения, похоже, начали сбываться.

Она ничего не помнила.

Совершенно.

На мгновение он погрузился в парадоксальное оцепенение, размышляя, стоит ли спрашивать то, что мучило его больше всего.

Но в конечном итоге он решил рискнуть:

— Твоя сестра, твоя память… Ты их потеряла? — срывающимся голосом спросил он, даже не осмелившись взглянуть ей в глаза.

Ответа не последовало.

Ни единого слова, ни малейшего движения.

Тишина стала почти болезненной.

Неужели она забыла даже сестру?

Ту, ради которой, скорее всего, была готова пожертвовать всем — буквально всем, что только существовало в этом белом и черном мире.

— Нет… Я не понимаю, о чем ты… — наконец произнесла она, но внезапно оборвала себя на полуслове.

Странный, дикий стон вырвался из ее груди, и она схватилась за голову, словно пыталась сдержать мучительный внутренний взрыв.

Ютака вздрогнул.

— Эй, что с тобой? — спросил он, сжимая ее плечо.

Ее состояние становилось все более тревожным: она продолжала бессвязно шептать что-то себе под нос, сжимая голову так, словно пыталась удержать разлетающиеся осколки собственного сознания.

В панике Ютака начал трясти ее все сильнее, а затем, преодолев внутренний барьер, повернул ее к себе, чтобы заглянуть в глаза.

И тут их взгляды пересеклись.

Глаза Брюсель, наполненные всепоглощающим ужасом, казались чужими. В них было что-то иррациональное, что-то за гранью человеческого понимания. Она крепко вцепилась в свои волосы, сжав их так сильно, что казалось, еще немного — и она причинит себе боль. Сквозь зубы она выдавливала бессмысленные, обрывистые слова, похожие на остатки сломанного кода.

Ютака замер, охваченный странной смесью ужаса и непонимания.

— Эй, приди в себя! — почти закричал он, стараясь вернуть ее в реальность.

На его отчаянные крики сбежались другие девушки. Они вбежали внутрь повозки, явно встревоженные, и застали весьма неоднозначную сцену: Ютака, с тревогой в глазах, тряс Брюсель, а та выглядела совершенно потерянной.

Со стороны все это могло бы показаться чем-то неуместным, а в глазах постороннего наблюдателя — даже подозрительным. Но те, кто хорошо знал Ютаку, не могли допустить подобных мыслей. Они доверяли ему.

Ютака, увидев их, немедленно попросил о помощи.

Совместными усилиями девушки вытащили Брюсель из повозки на свежий воздух. Едва уловимый ветерок коснулся ее лица, как напряжение немного спало, но все завершилось тем, что она обмякла и потеряла сознание.

Ютака вышел вместе с ними, и когда она утратила сознание, он бережно поднял её на руки и уложил на пол повозки, давая возможность отдохнуть.

Однако вновь не последовало никакого результата — девушка снова погрузилась в беспамятство.

На этот раз причиной оказался вопрос Ютаки о погибшей сестре.

Вероятно, память с абсолютной достоверностью была блокирована её собственным разумом, который инстинктивно воздвиг защитный барьер против внешних факторов. Это была автоматическая реакция психики — своеобразный механизм самообороны, направленный на подавление боли, которой можно было избежать лишь таким образом.

Ютака не ожидал столь резкой реакции на упоминание сестры. Это ошеломило его.

— Что произошло? — поинтересовалась Зельда.

Остальные девушки, едва сдерживая любопытство, тоже обратили внимание на ситуацию.

Ютака задумался, пытаясь сформулировать ответ. Но что тут скрывать? Лучше было озвучить правду без утайки.

— Когда она пришла в себя... в общем, я предполагал, что подобное может произойти. Она потеряла память, — признался он.

Его слова не вызвали бурной реакции, хотя было видно, что девушки удивлены столь внезапным и глубоким амнезическим состоянием.

— Это, вероятно, результат сильного шока, вызванного внезапным потрясением. Либо последствия длительной изоляции от человеческого общения. Нельзя исключать и психическое расстройство. Возможных причин множество, — продолжил Ютака.

Девушки лишь кивнули, не задавая дальнейших вопросов. Они не вполне улавливали смысл его слов, поскольку не обладали достаточными знаниями в области психологии, но приняли сказанное как правду, не требующую уточнений.

Ютака вновь ощутил тягость происходящего, но не терял надежды на восстановление диалога. Правда, какой может быть нормальный разговор с человеком, утратившим память?

Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Однако где-то должны существовать способы вернуть утраченное. Несмотря на отсутствие глубоких профессиональных знаний, он полагал, что его базовых представлений будет достаточно, чтобы попытаться вытащить девушку из глубин амнезии.

Проживая каждый день словно предначертанный приговор судьбы, он научился множеству полезных навыков, необходимых для выживания в этом мире.

Хотя он часто оставался в одиночестве, встречались и те, кто помог ему обрести опору, познать то, что самому было бы недоступно. Они научили его тому, чего он сам никогда не смог бы постичь, и дали силы совершать поступки, казавшиеся невозможными.

Эти воспоминания вызывали у него горькое чувство утраты, но одновременно согревали своей теплотой, оставаясь яркими проблесками в однообразии его обыденности.

5

Нир представляла собой очаровательную и на первый взгляд ничем не примечательную деревушку, расположенную неподалёку от грандиозного города Смине.

Её удачное местоположение превращало её в популярное место для туристов и путников, которые делали здесь привал перед последним отрезком пути до мегаполиса.

Благодаря этому Нир обрела определённую известность как удобная точка для отдыха и подготовки перед дорогой.

Деревня часто становилась пристанищем для самых разных людей.

Здесь можно было встретить торговцев, которые ловко выстраивали свои цепочки обмена: продавали собственные товары, закупали что-то новое, чтобы впоследствии реализовать это с прибылью.

Среди посетителей также были авантюристы, а иногда и искатели приключений, которые брали задания на окраине леса и нередко останавливались в Нире на ночлег или чтобы пополнить запасы.

Местные жители, многие из которых годами жили в этой деревне, всегда приветствовали новых гостей с радушием и радостью, видя в них не только компанию, но и источник дохода.

Для таких путешественников в Нире существовала развитая инфраструктура. Многие дома в деревне использовались в качестве небольших гостиниц, которые сдавались на ночь или на несколько дней.

Это оказалось довольно прибыльным делом — аренда жилья могла приносить своим владельцам несколько десятков серебряных лир в неделю, что считалось вполне достойным заработком для простого сельского жителя. Умение привлекать гостей и предоставлять им удобства стало важным навыком для местных предпринимателей.

Благодаря оживлённому потоку людей, деревня стала неотъемлемой частью региональной экономики. Чем больше людей посещали Нир, тем значительнее был её вклад в развитие страны.

Рост популярности деревни среди путников увеличивал её значимость для государства, привлекая внимание властей.

С точки зрения стратегического развития, подобные населённые пункты могли стать важными узлами, способными поднимать авторитет страны на международной арене. Чем больше богатых путешественников и потенциальных инвесторов привлекала страна, тем выше становился её экономический и политический статус.

Однако, несмотря на очевидные выгоды, такой путь развития нельзя было назвать лёгким.

Привлечение гостей и создание условий для их комфорта требовали не только упорного труда, но и способности адаптироваться к изменяющимся условиям.

Конкуренция, ограниченные ресурсы и необходимость соответствовать ожиданиям путешественников делали задачу куда более сложной, чем это могло показаться на первый взгляд.

Благодаря своему мягкому и чрезвычайно благоприятному климату, комфортному как для людей, так и для представителей других рас, страна представляла собой почти идеальный оазис для туристов. Высококлассная кухня, мудрое управление, которому действительно было небезразлично благосостояние граждан, и тщательно выстроенная экономическая система обмена сделали её серьёзным конкурентом даже для таких мощных держав, как Империя Доменика. Именно эта империя, в эпоху своего технологического расцвета, стала родиной революционной концепции — Призыва Между Мирами.

Эти эксперименты, направленные на установление межпространственных связей, базировались на создании искусственных людей, чья сущность содержала так называемый «отпечаток эфира» — уникальную энергоинформационную матрицу, которая и обеспечивала возможность призыва.

Однако сырой, неструктурированный эфир обладал мощнейшим деструктивным воздействием на организм, мгновенно уничтожая носителей.

Чтобы обойти эту проблему, первые десять лет Империя Доменика занималась исключительно разработкой экспериментальных прототипов людей, способных выдерживать подобное энергетическое напряжение.

Вскоре сведения об этой технологии просочились за пределы империи, и другие государства, пленённые перспективой взаимодействия с параллельными мирами, начали активно стремиться к овладению этими знаниями.

Этот гонор человеческого стремления к неизведанному в конечном итоге разжёг масштабную межгосударственную войну, которая развернулась в период между 350-м и 370-м годами.

Однако, как показала история, война оказалась лишь началом катастрофических событий.

Бесконтрольное вмешательство в пространственно-временные структуры породило необратимые нарушения.

Возникшие трещины между измерениями стали порталами, через которые в мир людей прорвались демоны — существа, чьё происхождение было связано с глубинами первобытного кошмара. Возглавляемые своим ужасающим повелителем, Королём Демонов, они принесли с собой хаос, разрушение и неизбывный ужас.

Однако истинным катализатором их вторжения стали не столько войны, сколько дерзкие эксперименты, нарушившие хрупкий баланс между мирами.

Вторжение демонов стало трагедией невиданных масштабов: целые страны были стёрты с лица земли, континенты трескались, раскалывались и изменялись до неузнаваемости. Мир, каким его знало человечество, был обречён на радикальную трансформацию.

Казалось, что конец цивилизации неизбежен, но на этом тёмном фоне появился герой — загадочная фигура, источник силы которой был покрыт тайной. Именно он, вооружённый непреклонной волей и неким неведомым правосудием, сумел уничтожить демоническое войско и вернуть миру хрупкий мир.

Тем не менее, этот триумф оказался временным.

Прошло сто лет, герой умер от старости, и человечество, забывшее уроки прошлого, вновь оказалось перед лицом угрозы.

Открытые порталы между мирами так и остались зиять, а временные парадоксы лишь усугубляли ситуацию: сколько времени прошло в царстве Ада и сколько в человеческом мире — никто не мог точно сказать. Новое нашествие демонов стало неоспоримым фактом.

Ирония судьбы заключалась в том, что для защиты от демонических сил человечество нуждалось в использовании той самой межмировой энергии, которая и вызвала эту катастрофу.

Каждый новый призыв людей из параллельных миров лишь увеличивал трещины между реальностями, углубляя кризис.

После последней великой войны короли уцелевших государств заключили беспрецедентное соглашение о всеобщем мире.

Основополагающим принципом стало правило: никакой агрессии друг против друга. Только объединённые усилия могли дать человечеству шанс противостоять демоническому нашествию. Вопрос оставался открытым: хватит ли у мира времени и ресурсов, чтобы исправить ошибки прошлого и избежать нового апокалипсиса?

Пока история развивается своим чередом, каждый новый призыв лишь приближает неизбежное вторжение демонов.

На данный момент оставшееся время до их нового появления составляет 24 года. Уже третье поколение героев ведёт неравный бой с демоническими ордами, однако очевидно, что с каждым новым поколением их сила постепенно угасает.

Герои нынешних времён заметно уступают своим предшественникам, и эта тревожная тенденция остаётся необъяснённой.

Само явление героев до сих пор окутано тайной: никто не знает, как именно они получают свои способности, откуда они приходят или по какому принципу избираются. Всё это кажется хаотичным, лишённым закономерности, словно решением управляет неведомый случай — чистый рандом, непредсказуемый и беспощадный.

Со временем стали появляться люди, лишённые каких-либо уникальных способностей.

Их презрительно называли «мусором».

Эти несчастные, подобно отбросам, оказывались в безвыходном положении, без малейшего шанса на спасение или возможность доказать свою значимость.

Семья Ютаки, как и он сам, принадлежала именно к этой категории. Такие люди были обречены на жалкое существование, покинутые обществом и лишённые надежды на будущее.

Всё это было изложено на бумаге и опубликовано под названием «Всемирная История: Созидание и Разрушение» — монументальный труд, вобравший в себя хронику всего мироздания: войны, вторжения инфернальных сущностей и беспрецедентные злодеяния, возведённые Империей Доменика в абсолют.

Сама Империя, оказавшаяся в центре этого повествования в образе антагониста, была категорически не согласна с подобной интерпретацией. Высшие чины отчаянно пытались внести коррективы в текст, представляя свою державу как невинную жертву обстоятельств, чьё участие в катастрофических событиях было лишь косвенным.

Однако истина, как неизбежная закономерность, всегда находит путь к свету.

И по сей день тень прошлого омрачает репутацию страны, но, обладая передовыми технологиями, она продолжает привлекать миллионы туристов и жителей, отказывающихся верить в написанное, несмотря на то, что историческая летопись была составлена непосредственными участниками войны.

Восхваляя щедрость государства, выраженную в многочисленных актах покаяния и символических жестах искупления, люди невольно способствуют постепенному восстановлению его положения.

Время смягчает остроту былых событий, и Империя, пусть не без труда, поднимается с колен.

Тем не менее, у Доменики есть своя собственная версия истории — её становление, её расцвет, её путь. Любопытно, что в официальных источниках отсутствует едва ли не половина того, что зафиксировано в «Всемирной Истории».

Оправдано ли это стремление к умолчанию?

Является ли это сознательным сокрытием поражений или же за завесой умолчания кроется более глубокий замысел?

Ответы известны лишь самой Империи, а потому дальнейшие размышления теряют всякий смысл.

Погружённый в подобные мысли, юноша, сопровождающий молодую аристократку, витал в эфемерных облаках своих размышлений.

Он нёс в левой руке два пакета, а правой не спеша откусывал кусок сочного, багряного яблока.

Они провели последние три часа в закупке провианта для длительной поездки к конечной станции — Смине.

Предусмотрительность велела им запастись преимущественно непортящимися продуктами: консервами, глётами, вяленым мясом и прочими долговечными припасами.

Закончив с главной задачей, они позволили себе задержаться, осматривая окрестности — от исторических достопримечательностей до лавок с одеждой.

Для юноши этот город не представлял ничего нового — он бывал здесь неоднократно, — тогда как для аристократки это путешествие стало первым выходом за пределы родового поместья.

Её взгляд впитывал каждую деталь окружающего мира с восторженной пытливостью, и это неторопливое любопытство невольно замедляло их путь.

Однако спешить не имело смысла — за последние восемь часов дороги это был их первый передышка.

Для неё же этот выход означал нечто гораздо большее: впервые она переступила границы привычного мира и вступила на землю, полную неизвестности.

— О-о-о, смотри, там собралась целая толпа! — неожиданно воскликнула аристократка, с волнением дергая юношу за предплечье. — Пойдём, посмотрим, что происходит.

Юноша лишь тяжко вздохнул, покачав головой, но всё же последовал за ней.

Они поспешили к скоплению зевак, охваченные любопытством.

В гуще толпы их встретил разноголосый ропот, множество приглушённых голосов сливались в единый, хотя и различимый, фон.

— Чёрт, ничего не видно! Давай попробуем пробраться поближе, — с лёгким раздражением предложила аристократка, надув губы.

— Давайте, это тоже привлекло моё внимание, — сдержанно, но с нотками любопытства в голосе произнёс юноша.

Неожиданно аристократка схватила его за руку.

Этот жест застал его врасплох, и он инстинктивно повернул голову, приподняв бровь в недоумении.

Однако девушка, целиком сосредоточенная на своей цели — пробиться через плотные ряды толпы, — не обратила на это ни малейшего внимания.

Её взгляд горел решимостью, и, устремившись вперёд, она увлекла его за собой.

Маневрируя между людьми, они, наконец, вышли на передний план и оказались прямо перед главным действующим лицом — молодым мужчиной, возвещавшим что-то публике.

Аристократка замерла, и юноша последовал её примеру. Их руки всё ещё оставались сцепленными, но это уже утратило значение — их внимание полностью захватил человек, стоявший в центре этого скопления и являвшийся катализатором всеобщего интереса.

— Благодарю всех, кто собрался поглазеть на моё представление! — громогласно объявил он.

Его голову венчала эксцентричная шляпа, подобной которой аристократка прежде не видела.

— Сегодня я покажу вам фокусы! Занимательные, но до смешного простые. Можете звать меня вашим Шутом на Коленях! — с особым театральным изяществом он произнёс своё прозвище, смысл которого оставался загадкой.

Его голос, полный веселья, обладал особой завораживающей интонацией, невидимой нитью связывая аудиторию с его образом. Его наряд был столь же необычен, как и прозвище: цилиндрический головной убор, одеяние, напоминающее смокинг, но со странными деталями, и короткий галстук насыщенного тёмно-фиолетового оттенка. Белоснежная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, дополняла образ небрежной элегантности. Из-под шляпы в художественном беспорядке выбивались тёмные пряди волос. Однако его взгляд — проницательный, почти гипнотический — напоминал вязкую смолу, в глубинах которой можно утонуть.

Аристократка, не отрывая взгляда, зачарованно следила за ним, испытывая нечто эфемерное и неописуемое. В её глазах горело предвкушение, а внутренний мир был охвачен магией грядущего зрелища.

Шут на Коленях бегло окинул публику внимательным взглядом, впитывая каждую эмоцию, но не испытывая ни малейшего волнения. Напротив, он упивался вниманием — именно этого он и добивался.

— Итак, что же-е-е... — протянул он с интонацией, способной заинтриговать даже самых равнодушных зрителей.

Приняв эксцентричную позу — одна рука покоилась на бедре, а другая чуть выше глаз, словно всматриваясь вдаль, — он склонился вперёд, вновь окинув собравшихся оценивающим взглядом.

— Начнём шоу фокусов! — объявил он, завершив вступление эффектным движением.

Его фигура застыла перед длинным, вытянутым столом, который на первый взгляд не представлял собой ничего примечательного — простая деревянная поверхность без излишеств, скромный предмет быта, не привлекающий внимания.

— Первый фокус — исчезновение пальца! — Выкрикнул Шут на Коленках.

После этих слов он принялся за свою незамысловатую демонстрацию, ловко манипулируя пальцами, создавая иллюзию отделения большого пальца от ладони.

Он неторопливо приближался к зрителям, представляя им этот элементарный, почти детский трюк. Его рука скользила в воздухе, подавая иллюзию разделенного пальца, но ни у кого этот обман зрения не вызывал подлинного изумления.

Исключение составляла лишь аристократка, никогда ранее не сталкивавшаяся даже с таким простейшим развлечением — её губы дрогнули в легком изумлении, и она едва слышно ахнула.

Шут продолжал своё странное шествие, приближаясь к лицам зрителей и разыгрывая один и тот же наивный трюк, пока его взгляд не остановился на мальчике, стоящего среди толпы и крепко держащегося за руку матери.

Уловив что-то в этом ребенке, артист подкрался ближе и повторил перед ним свой жест.

Однако мальчик остался невозмутим.

Тогда Шут, склонив голову набок, широко улыбнулся ему — эта улыбка выглядела столь неожиданно, что мальчик слегка поморщился, но в этот самый момент произошло нечто странное.

— О, взгляни! У тебя за ухом спряталась крошечная птица, — прошептал Шут, протягивая руку к голове ребёнка.

И, словно по мановению волшебной палочки, из-за уха мальчика действительно выскользнула крохотная птичка с нежным голубоватым оперением, переливающимся белыми бликами.

Ребёнок с изумлением следил за ней, когда вдруг, будто подчиняясь необъяснимой магии, у всех людей, стоявших в первых рядах, из-за ушей выпорхнули разноцветные птахи.

Они взвились в небо, создавая живую радугу, дрожащую в воздухе, опалесцирующую всеми возможными оттенками. Глаза зрителей широко распахнулись, их лица отразили неподдельное восхищение — разинутые рты, расширенные зрачки, немой восторг.

Даже молодой человек, сопровождавший аристократку и уже начавший жалеть, что потратил вечер на посредственного фокусника, ощутил, как внутри него зарождается новый интерес.

Его первоначальное разочарование моментально испарилось, уступая место искреннему уважению к таинственному мастерству этого странного артиста.

Раздались хлопки. Но это были не аплодисменты зрителей. Сам Шут на Коленках хлопнул в ладоши, привлекая внимание публики, всё ещё зачарованно следившей за стаей исчезающих в небесах птиц.

— Надеюсь, моё представление позволило вам окунуться в иной мир, — произнёс он с лукавой улыбкой.

Странным образом Шут на Коленках материализовался за своим вытянутым столом.

Только что стоявший перед публикой, он уже возник в отдалении, готовя второе представление.

Ловким жестом он извлёк из-под стола скатерть изысканного бирюзового оттенка и накрыл ею пустой стол, полностью охватив его поверхность.

Следующим движением он стремительно сорвал её, и — о, чудо! — на столе возникли новые предметы. Они словно обрели бытие из небытия, подчиняясь неведомым законам магии или высших сил.

Глаза зрителей вновь вспыхнули изумлением и восторгом, предвкушая продолжение этого таинственного действа.

Но это был лишь пролог к основному фокусу Шута на Коленках. На столе теперь находилось несколько предметов: прозрачный бокал и ещё один, наполненный водой.

— В августе знойно, не так ли? — неожиданно произнёс Шут, загадочно улыбнувшись. — Жаль, что дождь ныне обходит нас стороной... — добавил он, едва слышно. — Когда воздух раскалён, вода становится спасением, а с льдом — она истинное блаженство.

Шут взял наполненный стакан и осторожно перелил воду в пустой, не разъединяя их. Вместо того чтобы убрать первый, он продолжил удерживать его, соединяя края обоих сосудов в своеобразную стеклянную колонну. Вода внутри колебалась, перетекая из одной чаши в другую, как морской прилив. Затем, одним молниеносным движением, он взмыл вверх, взяв с собой оба бокала, и в следующий миг разъединил их в воздухе.

То, что произошло далее, нарушало привычные законы физики: вся жидкость выплеснулась в пространство, но ни одна капля не достигла Шута или стола.

А когда зрители, едва осознавшие произошедшее, подняли головы, их взглядам предстала арка из чистого льда, созданная из только что пролитой воды.

Один из присутствующих, юноша, стоявший рядом с аристократкой, попытался понять, каким образом это стало возможным.

Однако никакой эфирной энергии, никакого колдовского воздействия он не ощутил, что было парадоксально. Ведь подобное творение не могло быть плодом банальной ловкости рук — оно противоречило основам мироустройства.

— Итак, кто желает освежающей воды со льдом? — насмешливо осведомился Шут.

Его тон был очевидно ироничным, но в ответ тут же раздался голос:

— Я! — Это оказалась аристократка.

— О, тогда прошу вас, — кивнул Шут и, как по мановению руки, достал ещё один бокал.

Девушка шагнула вперёд, грациозно приняла сосуд и, не колеблясь ни мгновения, осушила его. В её движениях ощущалась уверенность — не только в себе, но и в мистическом даре Шута.

— И впрямь освежает, — произнесла она с изысканной непринуждённостью.

Её спутник, наблюдавший за происходящим, не сумел ничего предпринять — да и не успел.

Он только озадаченно взглянул на девушку, но та, казалось, чего-то ждала от него. Их молчаливый диалог прервало следующее заявление Шута, которое заставило юношу напрячься:

— Для следующего, заключительного фокуса мне понадобится ассистент. Не хотели бы вы, юная леди, сыграть эту роль?

Парень мгновенно напрягся, озабоченный безопасностью своей госпожи, и с внезапной решимостью выпалил:

— Можно я?

Шут и аристократка одновременно перевели на него взгляды. Он шагнул вперёд из толпы.

— Я хочу быть ассистентом!

Шут бросил короткий взгляд на аристократку, она просто кивнула, отступая назад, предоставляя ему возможность.

— Что ж, тогда нашим ассистентом будет этот юноша. Как тебя зовут? — с нарочитой небрежностью поинтересовался он, охватывая взглядом толпу.

— Грик.

— Понятно. Приятно познакомиться, мой временный напарник.

Шут подошёл к стене позади себя, и оттуда, словно являясь из тени, возникли две длинные коробки — достаточно просторные, чтобы в них легко мог уместиться человек, а Грик тем более.

Простыня, покрывавшая их, была снята одним плавным движением, не оставляя места для тайных манипуляций.

— Влезай в одну из них, — произнёс Шут. — Я закрою тебя внутри, но не волнуйся: ничего дурного с тобой не случится. Обещаю.

Без малейших колебаний Грик вошёл в левый ящик. Дверца тут же захлопнулась.

Внутри не было ни окон, ни щелей — лишь абсолютная, поглощающая темнота.

Голоса снаружи звучали приглушённо, порой различались реплики толпы, порой — интонации Шута.

— Итак, все видели, что он вошёл именно в левый ящик? — обратился Шут к зрителям. — Теперь, по мановению моего хлопка, он переместится в правый. Ваша задача — лишь поверить в это!

Его голос был насыщен не только насмешливой лёгкостью, но и оттенком неведомой, гипнотической силы.

Зрители застопорились, не до конца осознавая, что им предлагается принять на веру.

Шут замер в позе, раскинув руки в стороны, словно в ожидании знамения. И спустя мгновение оно пришло. Дверца правого ящика распахнулась сама собой, и оттуда, совершенно невредимый, вышел Грик собственной персоной.

Наступила немая пауза.

Затем раздался первый хлопок, за ним — ещё, и вскоре аплодисменты захлестнули улицу, распространяясь подобно лесному пожару.

Лицо Шута озарилось лукавой улыбкой.

— Благодарю за вашу веру в моё искусство! — провозгласил он, а его голос, несмотря на шум толпы, разнёсся удивительно чётко.

Тем временем Грик, не теряя ни секунды, покинул ящик и направился к аристократке. Она стояла в первых рядах и тоже аплодировала. Он быстро подошёл, схватил её за руку и устремился прочь из толпы.

— Эй, что случилось? — удивилась она.

— Простите мою резкость, но вечер скоро спустится. Нам нужно немедленно вернуться к экипажу, — отрывисто проговорил он, не ослабляя хватки.

Она не возражала — лишь молча кивнула.

— И каково это было? — спросила она спустя мгновение.

— О чём вы?

— В этом ящике… Как это случилось?

Но Грик не дал ответа. Он лишь коротко бросил:

— Позже. Сейчас главное — дойти до повозки.

Аристократка не понимала, что именно тревожит его, но его беспокойство передалось и ей. Она хотела расспросить, но, увидев выражение своего… слуги, выражение немого страха, воздержалась.

— Слуга?.. — тихо пробормотала она.

— Простите? Вы что-то сказали?

— А? Нет, ничего!

Они не оглядывались назад, а Грик и вовсе стремился предать забвению всё пережитое.

Однако чей-то пронзительный взор настойчиво преследовал их, невидимо ощупывая своей метафизической дланью каждую частицу их сущего.

6

Грик и аристократка поспешно вернулись к повозке, где их ожидали Ютака и Ева, стоявшие снаружи.

Они сразу заметили прибывших, а в руках у Грика было два покета с разным содержимым.

— Вы задержались! — сказала Ева, приближаясь к аристократке и Грику.

Она взяла один из покетов и, не говоря больше ни слова, зашла внутрь повозки, оставив его там.

Второй покет Грик донёс сам.

Несмотря на свой средний рост, он обладал крепким телосложением, что было очевидно по его уверенной осанке и выраженной мускулатуре.

Его волосы были аккуратно зачёсаны назад, но несколько прядей бежевого оттенка непокорно спадали на лоб. Одет он был как дворецкий средневековой эпохи: белоснежная рубашка, поверх которой была наброшена костюмная жилетка с расстёгнутыми пуговицами, и тёмно-синий галстук, небрежно свисающий на груди.

Ютака не предпринял даже малейшей попытки заговорить с аристократкой или Гриком, лишь молчаливо проводил их взглядом, словно созерцая незримую игру обстоятельств.

Как только Ева аккуратно поместила один из пакетов внутрь повозки, остальные девушки, следуя ее примеру, также вышли наружу.

— О, раз уж все присутствуют, я хотела бы вам преподнести одну вещь. Грик, передай им тот пакет, — произнесла аристократка, устремив взор на его пустые руки.

На мгновение между ними повисло недоуменное молчание, прежде чем она уточнила:

— Где же он?

— Я только что отнес его в повозку. Разве не стоило?

— Совсем нет. Верни его обратно, — спокойно, но безапелляционно произнесла аристократка, едва заметно качнув головой.

Грик не проронил ни слова, лишь безмолвным кивком выразил согласие, после чего уверенной поступью направился к повозке.

Спустя минуту он возвратился, держа в руках тот самый пакет, который затем бережно передал аристократке.

— Внутри этого свертка находятся вещи, принадлежащие вам. То есть… Это новая одежда! — не без некоторой неловкости сформулировала она свою мысль, выпрямляя руки с пакетом, словно преподнося нечто священное.

Собравшиеся замерли в неосознанной паузе — не то от неожиданности, не то от непонимания. Лишь после мгновенного замешательства Грик, выдержав короткую паузу, лаконично пояснил:

— Она хочет сказать, что это подарки в виде новой одежды.

Едва его слова разнеслись в воздухе, на лице Евы засияла искренняя, исполненная тепла улыбка.

Сделав первый шаг вперед, она приблизилась к аристократке, намереваясь принять этот щедрый дар — не только ради себя, но и для всех присутствующих. Ее пальцы осторожно коснулись рук аристократки, и в этот момент девушка неожиданно крепко сжала их.

Этот неожиданный жест заставил аристократку слегка вздрогнуть. Подняв ранее опущенный взгляд, она встретилась с глазами Евы и внезапно различила в них не просто благодарность, но нечто большее — чистосердечную, искреннюю признательность.

Их беседы за это время стали глубже, а связь — прочнее, возможно, впервые в жизни аристократка почувствовала себя в кругу не просто союзников, но подруг, которых у нее, вероятно, никогда не было.

— Спасибо. Мы с радостью примем твой добрый жест, — мягко произнесла Ева, все еще не размыкая их рук.

Тот факт, что Ева без колебаний обратилась к ней на «ты», заставил Грика невольно удивиться, но это казалось даже уместным.

Реакция аристократки оказалась неоднозначной: простые, но искренние слова Евы каким-то неуловимым образом вызвали в ее груди едва ощутимую дрожь, словно легкий ветер раздувал затерянные искры чувств. По всему телу разлилась волна странного, но приятного тепла — нового, непривычного ощущения радости.

Наконец, ее лицо осветилось мягкой, благородной улыбкой, столь изящной и естественной, что никакая другая не могла бы с нею сравниться.

Ева, осторожно приняв пакет, направилась к остальным девушкам, дабы и они смогли переодеться, избавившись от ветхих, наскоро найденных в повозке лохмотьев.

Когда же они открыли сверток и увидели его содержимое, их лица мгновенно озарились неподдельным восторгом.

Вскоре, сгорая от нетерпения, они поспешно скрылись в повозке, дабы примерить новую одежду.

Прежде чем исчезнуть вслед за ними, Ева жестом пригласила и саму аристократку, и та, поколебавшись лишь мгновение, последовала за ними внутрь.

На улице остались лишь двое — Грик и Ютака, который за все это время не проронил ни единого слова.

Их фигуры застыли в безмолвии, растворившись в прозрачной неподвижности окружающего мира.

Лишь из глубины повозки доносился приглушенный гул — голоса девушек, сливавшиеся в неразборчивый фон, подобно далекому эху давно затихшего разговора.

Ветра не было.

День выдался удивительно тихим, почти невесомым в своей безмятежности.

Ютака не мог припомнить другой столь же безмятежной погоды: ни дождя, ни снега, ни малейшего движения воздуха — словно сама природа замерла в созерцании, предоставляя всему миру передышку.

Это была редкая, хрупкая гармония, исполненная умиротворения.

Они молчали, каждый погруженный в свои мысли. Ютака не знал, о чем размышляет Грик, а Грик не пытался угадать ход мыслей Ютаки.

Их разъединяло нечто большее, чем расстояние — разность мировоззрений, несхожесть судеб. Но внезапно раздавшийся голос Грика ворвался в это затишье, подобно неожиданному порыву ветра в безоблачный день.

— Ты недолюбливаешь аристократов, насколько я понял. Так же, как и ненавидишь мою госпожу. Верно?

Ютака не ответил сразу. Однако какой смысл отрицать очевидное?

— Да, ты прав. Всех аристократов… Я ненавижу их до крови, — выпалил он, не колеблясь ни мгновения.

Грик выслушал его без удивления, словно услышав нечто вполне ожидаемое.

— Вот как… — протянул он, а затем, сделав короткую паузу, продолжил: — Но все же ты попросил нас о помощи. Ради чего? Или, скорее, ради кого? Ради этих девушек? Как я понимаю, они не твои родственницы, значит, просто попутчицы. Так почему же ты так рискуешь ради незнакомых людей?

Его вопросы, словно тяжелые камни, ложились один за другим, но ни один не встретил немедленного ответа.

Он и сам не знал, почему делает это ради черт знает кого. Почему не может просто пройти мимо? Почему чувствует этот внутренний долг?

Если он способен помочь, разве не должен?

Здесь не было скрытых мотивов, темных намерений — лишь какое-то глубинное, неосознанное чувство, которое подсказывало ему, что так нужно.

Он не задумывался об этом, но, возможно, в этих девушках он видел тени своего прошлого, нечто потерянное, что уже не вернуть. Он не мог исцелить себя, но мог протянуть руку другим. Дать им надежду — не на свое прошлое, а на их будущее.

Он стремился подарить людям то, что когда-то сам утратил, — веру в завтрашний день, шанс на новое счастье.

И пусть он не осознавал этого до конца, но в глубине души Ютака был альтруистом — человеком, для которого спасение других важнее собственной судьбы. Просто он сам этого не видел.

— Если не хочешь, можешь не отвечать, — наконец проговорил Грик, отворачиваясь. — Я не вижу в тебе плохого человека. Но и ты не считай всех аристократов одинаковыми — будто выращенными в одном саду, на одной почве.

Эти последние слова он бросил без нажима, без ожидания ответа — скорее, как посев мысли, которая, возможно, однажды пустит корни. После чего, не задерживаясь, направился к своему месту возницы.

Ютака остался наедине со своими мыслями. Он размышлял над сказанным, но не спешил принимать эти слова за истину.

Ведь скольких людей он повстречал на своем тернистом пути — и самыми омерзительными неизменно оказывались аристократы золотых кровей.

Эти создания, наделенные геральдическими привилегиями, издавна отличались неприступностью, чванливостью и стойким презрением к низшим сословиям. Они мнят себя избранными, будучи не чем иным, как тщеславными демиургами собственной иллюзии превосходства — сущие нацисты, если отбросить завуалированность формулировок.

Состоятельные, образованные, но насквозь эгоцентричные, они во славу и ради славы готовы принести в жертву даже собственную плоть и кровь.

Как же Ютака мог испытывать уважение к подобным людям?

Как мог доверять им, когда один из них, пусть и косвенно, лишил его всей семьи?

Таких не может постигнуть искупление — иного исхода просто не дано.

То, что говорит Грик, для Ютаки не более чем витиеватая ложь, беспочвенная и лишенная внутренней логики. Как бы красноречиво он ни рассуждал, мировоззрение Ютаки останется непоколебимым, а его мнение о породе этих людей неизменным.

Погружённый в бездну собственных размышлений, Ютака невольно воздвиг вокруг себя невидимую преграду, позволив внутреннему монологу заглушить все окружающие звуки. В этом добровольном затворничестве он даже не заметил, как его окликали.

Лишь когда чья-то рука слегка дёрнула его за запястье, он с неожиданной резкостью вздрогнул и рефлекторно отступил назад, вырвавшись из оцепенения и невольно выдав короткий вскрик.

— Ох, прости… Я тебя напугала? — взволнованно произнесла Ева, её голос был окрашен искренним беспокойством, а в глазах застыло лёгкое смятение.

— Всё в порядке, просто задумался и… — Ютака осёкся, вновь увязая в тягостных раздумьях о словах Грика.

Однако, словно оборвав нить тревожных мыслей, он перенаправил разговор в иное русло:

— Неважно. Что ты хотела сказать?

Ева, слегка расслабившись, опустила руки, которые невольно приподняла в момент испуга, и пригладила подол своей новой юбки — изысканного голубовато-синего оттенка. Слегка взявшись за её края, она изящно произнесла:

— Как тебе моя одежда?.. — в её голосе прозвучала едва уловимая дрожь, выдавая робкое смущение, но и решимость одновременно.

С утончённой грацией она повернулась вокруг своей оси, демонстрируя наряд со всех сторон.

В этот момент сцена словно ожила, приобретая романтический налёт, присущий страницам сентиментального романа. Её образ был выдержан в строгой, но элегантной стилистике: изысканные коричневые туфли с низким каблуком, изящная юбка, жакет приглушённых кофейных тонов, а под ним — светло-голубая блузка, оттенком почти сливающаяся с небесной лазурью. В её облике сквозила эстетика академического стиля, дополненная утончённой изысканностью.

Ютака машинально следил за её движениями, пока внезапный всплеск — смутный, но настойчивый — не пронзил его сознание.

Что-то в этом наряде пробудило в нём отголоски воспоминаний, смутных и неясных, но исполненных странного чувства дежавю. Будто бы он совсем недавно видел кого-то в точно таком же одеянии… кого-то, чей образ был до боли близок, почти неотделим от его сущности.

Эта внезапная догадка вспыхнула столь резко, что виски пронзила гулкая боль. Он рефлекторно закрыл глаза, сжав голову ладонью. Однако миг страдания оказался столь же мимолётен, как и загадочные образы, едва проступившие в его сознании.

Ева терпеливо ожидала ответа, однако, заметив, что Ютака вновь погружается в мир своих размышлений, уже собиралась повторить свой вопрос.

Но прежде чем её голос сорвался с губ, его заглушил шум оживлённой беседы — из повозки уже выходили другие девушки.

Они весело переговаривались, явно найдя общий язык даже с аристократкой.

Ева лишь на миг повернула голову в сторону Ютаки.

Их взгляды пересеклись — короткий, почти невесомый момент, наполненный чем-то неуловимым, прежде чем она отвернулась и, оставив Ютаку в одиночестве, направилась к девушкам.

7

— Хэй, как ты! — голос мужчины раскатился по помещению.

Несколько посетителей мельком бросили на него взгляды — сдержанно оценивающие, косвенно осуждающие.

Однако, судя по его расслабленной осанке и невозмутимому выражению лица, чужое внимание не производило на него ни малейшего впечатления.

Он взмахнул правой рукой в небрежном приветствии и уверенным шагом направился к женщине, сидевшей у окна и неспешно потягивавшей чай с лимоном.

Она была воплощением элегантной непринужденности: стройный силуэт, черные джинсы, идеально облегающие фигуру, легкая футболка под короткой кожаной курткой.

Светлые волосы спадали каскадом, мягко обрамляя лицо, на котором застыло выражение отстраненного спокойствия.

— Опаздываешь, Джон. — В голосе прозвучала нотка величавости, почти императивная интонация, хотя опытный слух мог бы уловить в ней нечто более теплое, едва заметную тень снисходительного дружелюбия.

— Ой, подумаешь, опоздал на тринадцать минут. Разве случилось что-то экстраординарное? Апокалипсис? Может, кто-то умер? — Джон ухмыльнулся, но пристальный взгляд, которым он окинул Лауру, выдавал в нем тонкого наблюдателя. Он слышал в ее голосе больше, чем она пыталась вложить.

Не дожидаясь ответа, он опустился на низкий круглый столик, предельно лаконичный в своей обстановочной скромности.

Коротко кивнув официанту, Джон продиктовал заказ: чашку насыщенного, почти маслянистого по своей текстуре кофе и два клубничных пирожных, которые, несомненно, служили не столько гастрономическим удовольствием, сколько ритуалом начала дня.

Официант бесшумно удалился, и Лаура, сделав еще один размеренный глоток чая, нарушила секундную паузу:

— Так о чем же ты хотел поговорить? — Голос ее был ровен, но в глубине глаз мелькнуло что-то — может, легкая настороженность, может, простая необходимость понять, зачем Джон появился этим утром.

— Просто хотел пообщаться. Как в старые времена. — Ответ прозвучал с почти вызывающей прямолинейностью.

В нем не было намека на подтекст, хотя само появление Джона уже несло в себе некую недосказанность. Он склонил голову набок, окинул Лауру внимательным взглядом и неожиданно добавил:

— Сколько лет прошло, Лаура. И вдруг — у тебя ребенок.

Фраза прозвучала с такой внезапной определенностью, что Лаура едва не поперхнулась чаем. Она резко подняла голову, в глазах вспыхнуло возмущение.

— К-какой еще ребенок?! — Ее голос взметнулся почти крикливо, пронзив тишину кафе, вызвав новую волну беглых, укоризненно любопытных взглядов.

Она тут же взяла себя в руки и, понизив тон, проговорила с явной досадой:

— Так вот, Кевин не мой ребенок.

— Тогда кто же он? — Джон не собирался отступать, и его вопрос прозвучал, как точный укол.

Лаура на мгновение задумалась, но быстро пришла к выводу, что в сокрытии правды нет ни смысла, ни пользы. Она вздохнула, словно решаясь на нечто малоприятное, и, скрестив руки на груди, произнесла:

— Я его нашла.

— Нашла? Как это понимать?

— В самом буквальном смысле. — Ее голос теперь звучал безапелляционно, как если бы она рассказывала о чем-то совершенно обыденном. — Он просто оказался рядом с моим домом, когда я исследовала окрестности. Вот и вся история.

— И это все? — Джон нахмурился, явственно разочарованный лаконичностью ее объяснения. — Лаура, ты не из тех, кто оставляет вещи недосказанными. Давай, рассказывай все как есть.

Лаура бросила на него тяжелый взгляд, полный внутреннего колебания, но затем, осознав неизбежность разговора, откинулась на спинку стула, устало прикрыв глаза.

— Раз уж ты так настаиваешь... ладно. — В ее голосе послышалась усталость, оттенок которой невозможно было спутать с чем-то иным.

Это не была секретная информация, не что-то из разряда недоступного для чужих ушей. Просто Лауре не хотелось вспоминать. Но теперь, когда этот разговор стал неизбежным, у нее не оставалось выбора.

Тринадцать лет назад.

Окраина Темного Леса.

День неуклонно клонился к ночи, и сгущающийся сумрак неторопливо разливался по земле, погружая мир в вязкую предвечернюю тьму. Лаура, чей облик, несмотря на прожитые годы, сохранял юную свежесть, готовилась к своей неизменной рутине. Чистка.

Для нее это было больше, чем просто обыденный ритуал — в этом занятии сплетались два неразрывных смысла.

Во-первых, оно служило катарсическим актом, способом выпустить накопленный стресс, осевший в теле подобно затаенной боли.

Во-вторых, оно имело сугубо практическую ценность: убивая порождения мрака, она тем самым избавляла округу от потенциальной угрозы. После тяжелейшей психологической травмы, пережитой некогда, только в борьбе, в уничтожении этих чудовищ, она находила странное, почти болезненное облегчение.

Накинув на плечи плотный плащ, укутывавший ее фигуру с головы до ног, Лаура скользнула в ночь. Ткань, сшитая из утяжеленной шерсти, согревала в предательски резком осеннем холоде.

Здесь, в Смине, смена сезонов происходила с пугающей скоростью — еще вчера воздух обжигала знойная летняя духота, но стоило календарю перевернуться, и осень заявила о себе с бесповоротной категоричностью. Листва за ночь осыпалась, небо затянуло массивными облаками, а моросящие дожди стали почти непрерывными.

Этот климатический феномен имел четкое объяснение: сама географическая позиция Смины предопределяла столь резкие метеорологические скачки. Город раскинулся на возвышенности, в непосредственной близости от Темного Леса — места, где стихии вели свою невидимую войну. Эфирные потоки, струившиеся из недр лесных чащоб, искажали естественные воздушные фронты, придавая ветру аномальную силу. Порывы здесь не просто свистели меж деревьев, они резонировали с чем-то древним, становясь смертоносными.

Но Лаура не придавала этому значения. Погода была всего лишь еще одной переменной в ее уравнении.

Она вышла из дома, плотно притворив за собой дверь и повернув ключ в замке. В тот же миг шквалистый порыв хлестнул ей в лицо, проникая под ткань капюшона, будто пытаясь сорвать с нее это временное укрытие. Она не сбавила шага.

Пройдя чуть более трехсот метров, Лаура внезапно ощутила нечто — слабый, почти незаметный выброс эфирной энергии. Искры, столь ничтожные, что их присутствие выглядело подозрительным.

Она напряглась.

Монстры иногда создавали эфирные ловушки — тончайшие всплески ауры, приманки, рассчитанные на добычу, жадную до магической подпитки. И все же она пошла навстречу этой зыбкой аномалии, позволяя интуиции вести себя сквозь лесную темень.

Ее движения были беззвучны, словно ветер и тело слились воедино, резонируя на единой частоте. Она огибала деревья, почти не касаясь земли, пока не приблизилась к источнику ауры.

Но ничего не происходило.

Она ждала. Ожидание было неотъемлемой частью тактики. Если монстры затаились, если они рассчитывали на нетерпеливость своей цели, то она не собиралась подыгрывать.

Время шло, но тьма оставалась неподвижной.

Лаура выпрямилась. Пусть так. Если они не выйдут — что ж, их выбор. Она сделала резкое движение, выскочив из-за кустов, но... вновь ничего.

Лишь тяжелые дождевые капли вдруг зашуршали по листьям, напоминая о своей всепроникающей власти. Серое небо окутало все вокруг, затянув горизонт беспросветной мглой.

Лаура огляделась. Все еще пусто.

С явным разочарованием она вложила рапиру обратно в ножны.

Оружие, с которым она тренировалась в последние недели, пока не стало для нее естественным продолжением руки. Каждый новый клинок требовал адаптации, осознания его веса, центра тяжести, длины. И каждый раз, достигая совершенства в одном стиле, она оставляла его ради следующего.

Она выдохнула. Не от облегчения — от горечи.

Но вдруг...

Крик.

Резкий, пронзительный вскрик заставил ее напрячься, вернув тело в боевую готовность. И только сейчас она вспомнила о той крошечной вспышке эфира, ради которой пришла сюда.

Глаза Лауры мгновенно окутала эфирная аура — способность, позволяющая видеть сквозь плоть и тьму, различая живые сущности по их внутреннему свечению. В гуще кустарника, в самой сердцевине влажных зарослей, мерцала небольшая, но отчетливая энергия.

Она шагнула ближе. То, что она увидела, заставило ее застыть.

Это был ребенок.

Младенец, завернутый в одеяло, лежал на мокрой земле, под гнетом нависших ветвей. Ее первой мыслью было сомнение. Видение? Галлюцинация? Последствия усталости?

Но нет. Он был настоящим.

Лаура потянулась, чтобы прикоснуться к нему, но в тот же миг что-то внутри нее содрогнулось.

Страх.

Чистый, беспримесный страх, прокатившийся по нервным окончаниям, пронизавший каждую клетку, пробравшийся в самую глубину сознания. Все вокруг будто замерло. Лес задохнулся от ужаса, ветви деревьев не шелохнулись, дождь повис в воздухе, не смея падать на землю. Ее дыхание перехватило. Челюсть мелко дрожала, тело оцепенело под невидимой тяжестью.

А затем...

Голос.

Он не был произнесен вслух, но прозвучал в самой сути ее разума.

«Защищай его».

Была ли это мольба? Приказ? Предостережение? Или нечто, выходящее за пределы человеческого понимания?

Но ослушаться было невозможно.

Секунду спустя мир вновь обрел движение. Дождь продолжил свой вечный танец, ветер вновь рванулся вперед, ночь поглотила звуки и запахи.

Но Лаура знала — с этой минуты ее жизнь уже никогда не будет прежней.

Всё это она поведала Джону, однако избегала излишних подробностей, дабы не растянуть рассказ до бесконечности.

— Так ты заботишься о нём исключительно из-за этого голоса? — осведомился Джон, прищурив глаза, будто пытаясь разгадать скрытый мотив.

— Нет, не подумай... — Лаура нахмурилась, опустив взгляд в чашку, словно пытаясь разглядеть там ответ. — Возможно, поначалу — да. Но потом я искренне привязалась к этому ребёнку, словно он был мне младшим братом. — Она подняла глаза, и в её взгляде светилась безоговорочная преданность.

— Понимаю... — протянул Джон, чуть заметно кивая. — Но ты никогда не думала, что этот голос... мог быть просто игрой воображения?

Лаура задумчиво провела пальцем по краю чашки, как будто вычерчивала невидимые узоры.

— Знаешь... сейчас я всё чаще думаю об этом. Может, мне и вправду это привиделось. Я не могу сказать наверняка... память со временем становится зыбкой. — В её голосе звучала смесь сомнения и горечи.

— Ну... не ломай над этим голову. Я просто спросил. — Джон улыбнулся ободряюще, как бы невзначай, но в глазах его теплилось сочувствие.

— Да... — Лаура кивнула и сделала глоток уже давно остывшего чая. — Возможно, это и к лучшему.

— Что ты имеешь в виду?

Она на мгновение замерла, будто подбирая слова.

— Просто мысли вслух... — тихо ответила она, прикрыв глаза и вновь устремив взгляд в окно.

В этом моменте было что-то тягучее, окутанное эфемерной грустью. Джон невольно поддался этому настроению, его губы тронула едва заметная улыбка. Он уставился в окно, где за стеклом растекался утренний свет, и мысли его, словно неуловимые тени, блуждали по дорогам прошлого — там, где ещё теплились ускользающие отблески счастливых дней.

8

Тьма поглотила все вокруг — открыты ли мои глаза или сомкнуты, разницы не было. Рука невыносимо ныла, мышцы словно сжаты в железном капкане. Я, должно быть, отлежал её — или, что вероятнее, уже вовсе перестал ощущать конечность.

Сколько времени я здесь? Снова я угодил в западню, ловко расставленную судьбой. Это странная закономерность, из которой мне никак не вырваться. Почему так происходит? Я не знал. Просто принимал.

Раз за разом в это забытое богами место заходят люди в масках — если их вообще можно назвать людьми — чтобы забрать очередного пленника. И никто из уводимых больше не возвращается.

«Они уже мертвы», — однажды произнёс мой новый товарищ, заключённый по ту же сторону решётки.

Рифлет — мужчина лет тридцати, из тех, кто давно смирился с волнами судьбы. Уже десять лет он обитает в Смине, а прежде жил с родителями в Гиованне — городе, что раскинулся южнее. Если память не изменяет, на карте он расположился прямо под Сминой.

Беседы с ним — единственная отдушина в этом беспросветном аду. Пока мы вели очередной разговор, дверь вновь скрипнула, и в камеру втолкнули новых пленников.

На сей раз шестеро.

Пятеро из них — девушки, бесчувственные, словно опустошённые оболочки. Очевидно, их предварительно вырубили. Ни звука, ни сопротивления. В темнице вновь не осталось пустующих ячеек, и это не сулило ничего хорошего.

Я размышлял о побеге. Перебирал в голове варианты — один за другим, тщетно. Эти жгуты... Проклятые путы, стягивающие запястья, словно змеиные кольца.

Рифлет сказал, что они лишают носителя эфира — истощают внутренние резервы всего за мгновения. Эти слова засели в сознании, как ядовитые занозы. Я ещё не проверял их на себе, но одно лишь предположение будоражило разум.

«Чёрт... что можно предпринять?..» — Мысли мельтешили, сменяя одна другую, но каждая разбивалась о глухую стену безысходности.

Время текло вязкой смолой, а надежда таяла, как слабый огонёк в холодной темноте.

Какое-то время мы сидели в тишине, пока они не пробуждались один за другим — и не началась паника.

Одна из девушек впала в истерику, бьясь в агонии так яростно, что мне на миг показалось, будто она действительно сможет проломить решётку. Но, увы, спустя несколько минут судорожных конвульсий, её тело обессиленно осело — запасы энергии, видимо, иссякли.

Остальные пленницы пребывали в смятении, словно ещё не до конца осознавая, куда угодили. Одна из них, с длинными фиолетовыми волосами, монотонно бубнила что-то себе под нос.

— Неужели он умер? Не верю... Не верю... Не верю... Не верю... — безостановочно повторяла она.

Пятеро очнулись, кроме одной, что по-прежнему лежала без сознания. Видимо, каждый пробуждался в своём темпе — подумал я.

Тишину нарушил незнакомый голос.

— Что это за место? — спросил парень, сидевший в соседней клетке.

Он выглядел молодо — но не моложе меня, ни нынешнего, ни прежнего. Его одежда, некогда добротная, теперь была измята и испачкана. Весь его облик казался странно театрализованным, словно он сошёл с маскарада. Однако в его голосе звучала удивительная невозмутимость — не то отрешённость, не то хладнокровие, совсем не свойственное человеку, угодившему в такую передрягу.

— Мне бы самому знать, — ответил я, тяжело вздыхая.

— Понятно... Это огорчает, — коротко отозвался он.

— Как тебя зовут?

— Грик.

— Приятно. Меня Кевин, а того, кто сидит за мной, зовут Рифлет.

Грик посмотрел на меня и попытался разглядеть Рифлета, но безуспешно — как и Рифлет не мог разглядеть его.

Хоть нас стало больше, это ничуть не смягчало безысходность.

Рифлет поначалу молчал, не спешил заговаривать с новыми пленниками, но под напором настойчивых вопросов Грика он сдался и вступил в диалог.

Я сидел между ними, слушая разговор — и, сам того не замечая, выуживал каждую крупицу информации.

Рифлет знал немногое, но делился всем, что мог. Грик же с каждым вопросом всё больше производил впечатление смышлёного парня — с ясным умом и здравыми рассуждениями.

Тем временем девушки понемногу приходили в себя, но по глазам было видно, что принятие происходящего давалось им нелегко. Фиолетововолосая по-прежнему пребывала в трансе, её шёпот тек нескончаемым потоком.

Время тянулось мучительно медленно. Что-то должно было произойти... или, быть может, ничего вовсе.

Я будто постепенно схожу с ума — от этой бесконечной, удушающей тьмы, что окутывает меня, от этих четырёх стен, тесных и немилосердных, сжимающих не только тело, но и сознание.

Всё это — неизменное, вязкое, как смола, — медленно, но неотвратимо истончает разум, превращая его в зыбкую, податливую субстанцию.

Но не меня одного терзает это затянувшееся заточение — другие, некогда крепкие духом, оседают в этом безвременье, постепенно превращаясь в тени самих себя.

Их глаза, некогда полные тревоги, теперь застилает пелена апатии, угасающее мерцание жизни едва тлеет в потускневших взглядах. Чем дольше мы остаёмся здесь, тем глубже вязнем в трясине уныния... как и я.

Сколько прошло времени? Часы, дни, недели? В этом бездонном вакууме нет ни зари, ни сумерек, ни хоть какого-то намёка на течение времени.

Лишь жажда — всепроникающая, жгучая, обжигающая глотку.

Голос разума заглушён первобытными инстинктами: пить... есть... выжить... но даже эти потребности превращаются в едва различимый фон, едва сознание пересекает грань истощения. Живот судорожно сжимается, пустая боль отзывается в каждом движении.

Руки, ноги — словно налитые свинцом — ломят от холода и неподвижности. Всё тело болит — но боль кажется единственным доказательством того, что я ещё существую.

Я закрываю глаза, жадно цепляясь за иллюзию сна, но тьма не исчезает — она остаётся, как липкая маска, неумолимо следуя за мной даже сквозь сомкнутые веки. И когда я открываю глаза, ничего не меняется — тот же бесконечный мрак, вязкий, как забытая бездна, что сдавливает меня со всех сторон.

Глаза не могут привыкнуть к этой сумрачной непроглядности — лишь редкие всполохи света прорезают мглу, но даже они обжигают сознание, как раскалённые иглы, оставляя после себя лишь болезненные фантомы.

Я не знаю, что было хуже: сейчас — когда я, подобно мёртвой плоти, истлеваю в неподвижности — или там, в Лабиринте, где хотя бы было движение, хотя бы иллюзия свободы.

Я вспоминаю его, этот безумный, коварный механизм... и вспоминаю её.

Лаура... Имя — тихий, горький укол в груди. Она — мой ангел среди кошмара, спасительница, вырвавшая меня из лап бесчисленных ловушек, и всё же я вновь оказался заточён в аду.

Я хочу, чтобы она снова пришла, чтобы её свет озарил эту бесконечную тьму.

Я мечтаю, чтобы она явилась как героиня из старинных легенд — нежданная, незримая, но неизменно явная в час нужды.

Но даже эта надежда — уже лишь жалкая иллюзия, к которой я цепляюсь с исступлением обречённого.

Ведь кто сказал, что ангелы всегда возвращаются?..

Отчаяние пронизывало до самых костей, впиваясь в нутро холодными иглами. Но сквозь тягучий мрак прорезался звук шагов.

Эти шаги всегда предвещали неизбежное — очередного пленника заберут и уже никогда не вернут. И от этого осознания становилось еще хуже.

Горло сдавило волной тошноты — внезапной, необъяснимой, но мучительной.

Желудок был пуст, так что вырвать было нечем.

Шаги тяжели, ускорялись, гулкий эхо раскатывалось по каменным стенам, превращая каждую секунду ожидания в пытку.

Шаги оборвались. Прямо за дверью.

Скрип ржавых петель пронзил гробовую тишину — словно удар, выбивающий сердце из груди.

Судя по напряжённой тишине, не один я насторожился.

Обычно за дверью появлялся человек в маске — бесстрастный, немой. Но сейчас перед нами возникла незнакомая фигура.

Лица различить не удалось — слишком яркий свет хлынул в темницу, впиваясь в глаза тысячами каленых игл.

Я зажмурился, инстинктивно отворачиваясь, а в тишине прозвенел женский голос — полный восторга, почти крик:

— Хаякава!

«Хаякава… Где-то я слышал это имя… или, скорее, фамилию», — мысли завязли в пустоте.

Голова была пуста, как опустошенная бочка, а напрягаться не оставалось сил.

— Т-с-с… Я пришел спасти вас, — раздался другой голос — мужской, знакомый до боли.

Звук открывающихся решеток раздавался один за другим. Клетки поддавались, освобождая узников.

Очередь дошла до меня.

Глаза продолжали слезиться, я почти ничего не видел. Попытался протереть их руками — бесполезно, запястья были скручены жгутом, сдавливающим до онемения.

— Можешь развязать меня? — сипло выдавил я.

Ответа не последовало. Напротив — тонкая ткань сомкнулась на моих глазах, лишая остатков зрения.

— Эй, что за… — начал я, но чья-то рука грубо зажала мне рот.

В следующую секунду удар по подколенной связке выбил из-под меня ноги, и я рухнул на каменный пол.

— Прости, но развязывать незнакомцев я не стану. Это ради нашей же безопасности, — спокойно пояснил голос.

Злость вскипела мгновенно — жгучая, удушающая. Какое еще «ради безопасности»?

Мы все по горло увязли в одном дерьме, и он рассуждает о безопасности?! Завязывать руки и глаза тем, кто мог бы помочь — это верх безрассудства.

— Зачем ты завязал мне глаза?! — голос мой прозвучал жестче, чем я рассчитывал.

— В этом нет особого смысла. Просто чтобы вы меньше барахтались. И, опять же, ради безопасности.

Я едва сдержал поток ругательств. Наглость или глупость? Я не мог решить. Этот спаситель казался таким же безумцем, как те, кто держал нас в заточении.

— Эй, Грик, ты тут? Скажи ему что-то! Он явно не в своем уме!

— Хоть мне и не по душе, но я поддерживаю его решение, — отозвался Грик, его голос, как всегда, ровный, отстранённый. — Никто не знает, чего от тебя можно ожидать.

Я стиснул зубы.

— Черт, я думал, ты разумный человек! Да вы сговорились, что ли? Я могу помочь!

— Тут я и сам справлюсь… Тот раз… был случайностью, — буркнул он, явно не желая углубляться в подробности.

Я цокнул языком, ярость сменялась бессильным недоумением. Какая еще опасность? Я, кто и мухи не обидит — угроза?

Абсурд.

— Мои руки связаны жгутом, который подавляет эфир. Я абсолютно бессилен.

— Я знаю, — бесстрастно ответил спаситель.

— И зная это, ты всё равно завязал мне глаза?! Ты издеваешься?

— Даже с блокированным эфиром… что-то чудовищное струится из твоей души. Аура. Она говорит, что ты способен убивать. Ты можешь лгать всем — но не мне. Это тёмная сила, и её не скрыть.

— Ч-что?.. — сорвалось с моих губ.

Мысли пошли кругом, вязли, сплетаясь в липкую, невнятную кашу. О какой тьме он говорил? Что он видел — или чувствовал — такого, чего не видел я сам?

— Ладно, больше времени нет, пора идти. Пока они все не очнулись, — сказал голос, и они двинулись вперёд.

Но какого чёрта... Никто не помог мне сориентироваться.

«Они оставили меня? Нет... Тогда зачем ему понадобилось завязывать меня? Нет... только не это... Они же меня не оставили...» — мысль, подобно ядовитой змее, вползла в сознание, впиваясь своими ледяными клыками.

Паника спазматически сдавила грудь, готовая обрушиться, как безжалостная волна.

В этом слепом омуте, когда отчаяние уже почти поглотило меня целиком, я почувствовал — что-то, или кто-то прикоснулся ко мне.

Тёплые пальцы скользнули по плечу, осторожно, словно боялись, что я рассыплюсь от одного лишь прикосновения.

— Я помогу тебе выбраться отсюда... — прозвучал женский голос.

Он был неуверенным, дрожащим, как тростник на ветру. В нём звучал страх — такой же, что сковывал и меня.

Она обхватила меня за плечо, направляя сквозь пространство, которого я не видел. Её руки дрожали, напряжение передавалось даже через ткань одежды, но она не ушла. Не оставила меня одного, несмотря на собственный ужас.

— Спасибо... — прошептал я последние слова перед тем, как мы двинулись в бесконечный мрак, шаг за шагом прорываясь сквозь сгустившуюся тьму.

9

Аристократка вела Кевина по коридору, устланному множеством разнокалиберных картин. Обои, исполненные в золотистых тонах, напоминали неспокойную поверхность волн.

На самом деле никто не собирался оставлять Кевина в одиночестве. Однако его воображение разыгралось до такой степени, что он начал порождать иллюзорные образы, далекие от реальности.

Даже тогда, когда Ютака неожиданно зажал ему рот, он вовсе не бил его по ногам, как могло показаться. Напротив, истощение и накопившаяся усталость подрезали Кевину ноги, и он сам рухнул на колени под тяжестью собственного изнеможения. Ютака же, напротив, стремился смягчить его падение, стараясь поддержать его.

Тем не менее факт оставался фактом — Ютака опасался Кевина. Тот излучал тревожную, разрушительную ауру, которая, казалось, исходила из самой глубины его сердца и души.

Когда Ютака наконец взял ситуацию под контроль, он раздал всем четкие распоряжения.

В частности, он поручил аристократке присматривать за Кевином. В этом решении он видел для себя сразу две выгоды.

Во-первых, избавлял себя от необходимости заботиться о Кевине, а во-вторых, устранял из поля зрения аристократку, которая раздражала его, как черное пятно на безупречной белой скатерти.

Однако сама аристократка не была против помощи Кевину.

Другое дело — Грик. Он яростно воспротивился такому развитию событий, ибо всегда хотел держать её в зоне своей видимости.

Впрочем, дискуссия не затянулась — на них вскоре напал враг.

— Эй, что вы тут делаете, ребятишки? — Голос, принадлежавший женщине, был холоден, но, вопреки логике, излучал пугающую, гипертрофированную эмпатию.

Ютака бесшумно шагнул вперед, выпрямившись, и встал напротив неё.

Его тело источало собранность, он был готов к бою.

Подняв руку, он подал знак остальным отойти, дабы никто не вмешался — или, скорее, не помешал ему.

— Будешь драться один? Какой серьёзный подход. И ты полагаешь, что справишься со мной? — её голос был бархатистым, но исполненным скрытой угрозы.

— Вполне, — без тени сомнения ответил Ютака, его голос звучал уверенно и непреклонно.

— Понятно… Значит, ты здесь самый сильный? — с тенью любопытства протянула незнакомка.

Ютака промолчал. Он не знал точного ответа на этот вопрос. Да и не имело смысла рассуждать об этом, когда поблизости находился тот, кого он боялся больше всего в этом здании.

Беседа, казалось, подошла к концу.

Напряжение сгустилось, словно электризованный воздух перед грозой.

Битва началась.

Девушка напротив стояла в открытой, уверенной стойке, провоцируя его. Ютака решил воспользоваться этим. Он молниеносно рванул вперёд, атакуя сдвоенным кинжалом, однако цель исчезла.

— Без предупреждения, да ещё и атака по уязвимым точкам… Ты неплохо разбираешься в деле убийства, — насмешливо прозвучал её голос у него за спиной.

Резкий разворот, стремительный удар — и снова пустота. Ютака не стремился убить её, и потому его мотивы оставались неясными. От него не исходило ни капли жажды крови, лишь холодный расчёт.

— Опять промах, — голос разливался по пространству, отражаясь от стен, пола, потолка, растворяясь в воздухе.

Её голос повсюду. Он резонировал во всей протяжённости коридора, многократно отражаясь от поверхностей.

— Прости, но ты не найдёшь меня так просто. Я могу появляться где угодно и когда угодно.

— Понятно… — Ютака задумался. — Это не пространственный сдвиг, не мгновенное перемещение и даже не телепортация. Скорее, дематериализация тела.

— Ух ты, как быстро ты разобрался! Да, ты прав. В определённой степени. Моё тело может резонировать на одной волне с окружающими частицами в воздухе… и не только. Благодаря этому я могу легко проходить сквозь стены, пол и другие материальные объекты. Но не только моё тело подчинено этой способности — всё, что я использую, подвержено тем же принципам. Голос, воздух, предметы, к которым я прикасаюсь. По сути, сама по себе способность не обладает абсолютной мощью, но в умелых руках превращается в устрашающее оружие.

— Хм… значит, это твоя сила бесформенного эфира? — Ютака не изменил каменного выражения лица, однако его взгляд стал чуть более проницательным.

— Раз уж ты сам догадался, смысла скрывать уже нет. Да и я бы всё равно рассказала. Так что да, — она безмятежно вышла из стены справа, держа в руке длинный кнут.

Противник вновь стоял перед Ютакой, не оставляя ему выбора.

— Ну что, начнём настоящий бой? — Она ухмыльнулась и, сделав лёгкое движение запястьем, раскатила кнут по полу.

Ютака оставался непоколебимым. Его лицо оставалось бесстрастным, словно высеченным из камня. Но в глубине души он знал: впереди его ждёт нечто по-настоящему опасное.

Битва разразилась стремительно — так же, как и их движения, быстрые, подобно молниеносным разрядам.

Кнут в её руках казался зловещим орудием казни, способным настичь любого, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Ютака понимал, насколько смертоносна её способность, и потому избегал каждого удара, стараясь не попасть под беспощадный бич.

Однако он не только уклонялся, но и искал возможность для контратаки, стремясь нанести удар из слепых зон противницы.

Но раз за разом она, будто бы обладая предвидением, ускользала от атаки, безошибочно определяя его местоположение.

Ютака не мог постичь, каким образом она это делает. Очередной побочный эффект её несформированного эфира?

«Не знаю».

— Долго ты ещё будешь бегать, мальчонка? — её голос прозвучал с издёвкой. — А ведь сначала ты был так уверен в себе. А теперь носишься, как загнанная мышь.

Провокация не достигла цели — слова не задели Ютаку, не всколыхнули ни тени сомнения.

Он увернулся от очередного удара кнута и, сменив тактику, решил атаковать с дистанции.

Взмах руки — и воздух сгустился в резкий вихрь, который, разогнавшись в пространстве, принял форму режущей кромки, острейшей, словно клинок. Однако удар прошёл сквозь неё, не причинив ни малейшего вреда.

Воздух — не материальный объект, но даже атаки, основанные на стихии, не могли достичь цели. Равно как и физические удары, до сих пор не принёсшие ощутимого результата.

Он пытался осмыслить происходящее, когда её силуэт исчез из поля зрения.

Ютака нахмурился.

Теперь она могла появиться где угодно, нанести внезапный, сокрушительный удар. Ему не хотелось проверять, насколько он способен выдержать такую атаку.

Вдруг он ощутил под ногами нечто странное — едва уловимую вибрацию. Она была столь незначительна, что её легко можно было проигнорировать… но в следующий миг пол под ним разверзся, и Ютака рухнул вниз. Хотя нет — его втянули туда силой.

Девушка, словно тень, манипулировала пространством.

Застрять между этажами — абсурдная смерть. Но нет, она не оставила его там. Вместо этого она утащила его в тёмное помещение, окутанное вязким, почти осязаемым мраком.

Света здесь почти не было.

— Как тебе наш подвал? — раздался её голос, но сама она оставалась невидимой.

— Темновато, — усмехнулся Ютака с лёгким сарказмом.

— Я тоже так считаю. Давай сменим обстановку.

Тьма мешала оценить пространство — его размеры, структуру, возможные пути отхода. Ориентироваться приходилось на инстинкты. Но стоило ему попытаться сдвинуться, как её руки вновь сомкнулись на нём.

На этот раз она не утащила его под землю — вместо этого потащила в сторону.

Яркий свет, вспыхнувший подобно раскалённому лезвию, больно резанул глаза.

Но не только свет.

Что-то горячее и обжигающее хлестнуло по щеке. Боль пришла мгновенно, а за ней — ощущение тёплой, стекающей по коже жидкости.

Капля за каплей кровь падала на светлый пол, оставляя на нём багровые росчерки.

— Прекрасный цвет крови, — протянула она с едва скрытым восхищением.

Ютака прекрасно понимал — она играет с ним. Лишь полный глупец не заметил бы этого.

Она демонстративно подчёркивала своё превосходство в силе и опыте, словно насмехаясь. Её насмешки говорили за неё: мол, он ещё младенец, у которого на губах не обсохло молоко.

Используя свои способности с безупречной точностью, она без труда швыряла его то в одну, то в другую сторону, перемещая из комнаты в комнату, будто в небрежной игре.

Пока что Ютака не мог этому воспрепятствовать. Он не знал её слабостей, но в любом механизме, сколь бы совершенным он ни казался, должна быть трещина. Что-то, что можно сломать.

Он анализировал её движения, предпринимал различные атаки, но большая их часть оказывалась бесполезной — одни попросту проходили сквозь неё, другие она с лёгкостью уклонялась.

Однако Ютака заметил любопытную закономерность: если от одних атак она уклонялась бессистемно, то от других уходила слишком быстро, с явной настороженностью. Этот нюанс нельзя было оставить без внимания.

Битвой это назвать было сложно — скорее, стратегической головоломкой. Ютака больше думал, чем атаковал. Его главная тактика при столкновении с варгом, превосходящим его по силе или хотя бы равным ему, заключалась в поиске слабого места, но при этом он должен был выжить, пока искал его.

Он старался минимизировать попадания, но её хаотичные движения, непредсказуемость и способность дематериализовываться усложняли задачу.

Однако у него было одно преимущество — она не воспринимала его всерьёз.

И именно благодаря этому он смог вычислить её брешь гораздо быстрее, чем могло бы быть в противном случае.

И в тот миг, когда он наконец осознал, чего она опасается больше всего, по телу прокатилась волна лёгкой эйфории. Он невольно позволил себе чуть расслабиться, уголки губ дрогнули в улыбке.

Этой малейшей ошибки оказалось достаточно.

Резкий, безжалостный удар в солнечное сплетение вышиб воздух из лёгких. Его тело, как тряпичная кукла, отлетело в стену, врезавшись с глухим грохотом. В воздух поднялся клубок пыли, на мгновение скрывая его из виду.

— Что ж, похоже, ты даже не сопротивляешься, — её голос был разочарованным, почти подавленным. — Неужели уже сдулся? А ведь было столько пафоса. Разочаровал ты меня.

Она сделала паузу, словно решая, стоит ли продолжать.

— Пора заканчивать с тобой. Было немного весело.

— Соглашусь, пора покончить с этим поскорее, — раздался голос Ютаки сквозь клубящийся дым.

Она прищурилась, её тело напряглось. На мгновение девушка задумалась — неужели он ещё в силах продолжать?

Но было уже поздно.

В дыму вспыхнул серебристый отблеск — силуэт Ютаки, державшего в руках кинжалы. Его стойка не оставляла сомнений: он намеревался продолжить бой.

— Это бессмысленно… — начала она, но не успела договорить.

Из пелены дыма вырвалось нечто — брошенный кинжал, устремлённый прямо в неё.

Она не успела вовремя отреагировать, но и не требовалось — лезвие прошло сквозь её нематериальное тело, не причинив вреда. Однако атака не прекращалась. За первым броском последовал сам Ютака, рванувшийся в лобовую атаку.

— Насколько ты отчаялся, что пошёл напролом? — её голос был одновременно удивлённым и насмешливым.

Ютака не отвечал. Он продолжал атаковать, без устали, вновь и вновь. Их фигуры метались в лихорадочном танце, тени плясали по стенам, делая их движения почти неразличимыми.

Но Ютака ждал не удара. Он ждал, когда нападёт она.

— Раздражать начинаешь! — рявкнула она, и, наконец, пошла в атаку.

Кнут в её руках взвился, нацелившись на него.

И именно в этот миг Ютака бросил второй кинжал.

Этот манёвр застал её врасплох — не настолько, чтобы не среагировать, но достаточно, чтобы она потеряла долю секунды на переключение внимания. Она позволила первому кинжалу пройти сквозь себя, а затем перешла в контратаку.

Тайминг был выбран идеально.

Её способность отключилась ровно в тот момент, когда её контратака должна была достичь цели.

Но Ютака опередил её.

Точнее, его кинжал опередил её.

Она не успела заметить, как первый кинжал, пролетевший сквозь неё, вдруг изменил траекторию и вернулся назад.

Лезвие вошло в плоть с едва слышным влажным звуком.

Её тело дёрнулось. Горячая алая кровь потекла по рукояти, пропитывая металл. Её рот наполнился мерзким привкусом железа. Маска, скрывавшая лицо, окрасилась кровью.

Она медленно опустилась на колени. Её пальцы ослабли, и кнут с глухим стуком выпал из рук.

Внутри у неё эхом раздался гулкий, первобытный страх — страх перед смертью.

Она горько сожалела, что недооценила его.

Что наступила в расставленный капкан.

Что он сделал?

Понял.

Выстроил план.

И действовал.

Три простых шага, ведущих к победе.

Даже если бы она сражалась всерьёз, он всё равно верил в себя. В свой анализ, в своё критическое мышление. Он мог бы сделать это быстрее, но не спешил. Ему нужно было убедиться в своей правоте.

И он не ошибся.

Её слабость заключалась в её же силе.

Применяя дематериализацию, она становилась неосязаемой, но перед атакой всегда отключала свою способность — ведь нельзя одновременно быть несуществующим и атаковать.

Ютака понял это при первых двух столкновениях. Оставалось лишь дождаться нужного момента.

Первый брошенный кинжал был лишь отвлекающим звеном. Второй — способом заставить её отключить способность.

Но секрет был в первом.

На его лезвии осталась эфирная частица, позволяющая Ютаке манипулировать им.

Вот и весь план.

Простой, но эффективный.

На самом деле, этот приём с кинжалом был далеко не таким простым, как могло показаться. Сдвинуть объект на расстоянии лишь силой воли — задача не из лёгких. Если бы это было проще, он бы завершил бой куда быстрее.

Ютака не испытывал особой радости от победы, ведь исход был ему известен заранее. Да, в самоуверенности ему не было равных. Но пройти череду суровых испытаний и потерпеть поражение от неё?

Немыслимо.

Так размышлял Ютака.

Его противница находилась на грани полного изнеможения, балансируя между сознанием и беспамятством. Он мог бы оставить её умирать, предоставив её судьбу своей воле, но что-то не давало ему окончательно уйти.

Некоторое время он молча наблюдал за ней, а затем, словно оправдываясь перед собой, произнёс:

— Необходимо будет её допросить, а потому её смерть будет крайне нецелесообразна.

Возможно, это было всего лишь рационализацией его истинных побуждений — формальным поводом для спасения. Но Ютака не желал углубляться в подобные размышления.

Он просто делал то, что считал единственно верным.

10

Пока все полагали, что Ютака ведёт отчаянную борьбу за свою жизнь, они решили действовать самостоятельно, не дожидаясь его возвращения.

Ведь кто мог поручиться за то, что он вообще вернётся?

Первоочередное решение покинуть это место принял Грик, однако его мнение не встретило единогласной поддержки. Особенно непреклонной оказалась Ева, твёрдо заявившая, что останется здесь до последнего, веря в возвращение Ютаки.

— Не кажется ли тебе, что оставаться здесь — сущая нелепость, когда он предоставил нам возможность спастись? — произнёс Грик, его голос звучал уверенно, но в глубине скрывалась едва уловимая нервозность.

— Н-но... а что, если он придёт сюда, а нас не окажется на месте? Он пришёл, чтобы спасти нас, он не оставил нас. — Голос Евы дрожал под давлением угнетающей атмосферы.

Она крепко сжала свои руки в замок, будто пытаясь унять тряску рук.

— Даже если он вернётся, не думаю, что он настолько наивен, чтобы ожидать от нас чего-то иного! — вскрикнул Грик, едва сдерживая раздражение.

В его сознании мелькнула мимолётная мысль: почему он так старается спасти этих людей, когда его главной целью остаётся аристократка?

Однако прежде чем он успел продолжить рассуждения, в их бессвязный спор вмешалась сама аристократка, её голос звучал спокойно, но твёрдо:

— Ева, послушай. Думаю, сейчас нам разумнее последовать совету Грика. Но не пойми меня неправильно — я не намерена бросать его. Просто что-то мне подсказывает, что он справится с этим сам. Он сильный человек. А если мы останемся здесь, мы лишь создадим ему дополнительные сложности. Это будет не помощь, а обуза. — Её доводы звучали логично, но в глазах Евы всё ещё плескалось сомнение.

Некоторое время она пребывала в оцепенении раздумий, но спустя несколько томительных секунд наконец кивнула:

— Хорошо... Давайте убираться отсюда. — Её голос всё ещё был тих, но в нём зазвучала решимость.

Грик облегчённо выдохнул, затем быстро оглядел обстановку. Ситуация была удручающей: из всех присутствующих боеспособным был лишь он сам, но и его сложно было назвать искусным воином.

Осматривая своих временных спутников, он окончательно осознал, что их положение критично. Однако его взгляд внезапно зацепился за фигуру человека, чьи глаза и руки были завязаны. В памяти всплыли его слова — он утверждал, что может помочь. Однако напоминание о предостережении Ютаки поселило сомнения. С другой стороны, Ютаки здесь не было, а приоритетом оставалось выживание. Да и этот человек не выглядел опасным.

Грик принял решение.

Он, не колеблясь, прошёл мимо девушек и направился к аристократке.

— Что ты делаешь, Грик? — её голос дрогнул, но в нём всё ещё звучала сдержанная настороженность.

— Спасаю его. А заодно и нас. — В глубине души он надеялся, что этот человек действительно сможет им помочь.

— Н-но стой, Он ведь сказал, чтобы его не освобождали… — В её голосе мелькнул страх перед возможными последствиями.

— Да не опасен я! Почему вы все твердите, будто я здесь главный злодей?! — воскликнул Кевин, его голос был наполнен отчаянием. — Я такой же, как и вы! Если развяжете меня, я помогу. Я не обуза, а сейчас, в таком состоянии, просто бесполезен! — он говорил быстро, убеждённо, его слова звучали как искренний призыв.

Грик задержался в нерешительности, но затем, преодолев внутренние колебания, решительно принялся развязывать пленника.

Сначала снял повязку с глаз, затем освободил руки.

— О, свет! Наконец-то! — голос Кевина был наполнен искренней радостью.

— Ладно. Теперь нам нужно как можно скорее выбираться из этого проклятого здания, — твёрдо заявил Грик.

— Согласен, — Кевин кивнул, медленно разминая затёкшие мышцы.

Он не был уверен, чем именно сможет помочь, но одно знал наверняка: он не слабак, неспособный защитить себя или других.

Ему предстояло подготовиться к возможным сражениям, ведь их противники могли оказаться куда сильнее той девушки. И времени на сомнения больше не оставалось.

11

Девушка лежала на холодном каменном полу, раскинувшись в неестественной, почти гротескной позе. Её волосы беспорядочно рассыпались вокруг, казавшись хаотичными и непредсказуемыми, как сама тьма, обманчиво чёрного цвета с янтарными отблесками, напоминающими расплавленное золото на закате. Глаза её оставались сомкнутыми — она не открывала их уже добрых двадцать минут.

— Долго же она без сознания... Удар оказался сильнее, чем я рассчитывал. Возможно, даже смертельнее, — раздался рядом юношеский голос, исполненный легкомысленного холодного расчёта.

Инстинкты сработали раньше осознания. Голос пробудил её слух, потянул за собой ускользающее сознание, и наконец веки дрогнули. Она открыла глаза, глубина которых напоминала затянутый грозовыми тучами ночной небосвод.

Жива ли она?

Этот вопрос вспыхнул в её голове, но ответа, кроме неё самой, никто дать не мог. Ощущения говорили, что да — она жива.

Но могли ли они обманывать?

Чтобы удостовериться, она позволила себе ещё немного полежать в тишине, прежде чем, собравшись с силами, подняться.

Тело слабо подчинялось, живот жгло так, словно внутри полыхало пламя, готовое вырваться наружу.

На грани боли и просветления, странное ощущение эйфории захлестнуло её — то ли от осознания, что она ещё дышит, то ли от самой агонии.

В любом случае, мазохисткой она никогда не была.

На её губах мелькнула улыбка, но тут же исчезла, когда новый звук заставил её обратить внимание на окружающее.

— Очнулась? — Голос был до боли знаком, настолько, что при его звучании боль в животе словно усилилась.

Она резко повернула голову в сторону источника, и взгляд её наткнулся на юношу с пепельными волосами.

Он сидел в позе выжидания, сложив руки и пристально наблюдая за ней.

Из всех возможных людей, именно он был последним, кого бы она хотела видеть сейчас.

Юноша, который одержал над ней победу. Тот, кто сразил её в нечестной схватке.

Во всяком случае, так она считала.

Ведь если бы с самого начала не позволила себе поддаваться ему, исход был бы совершенно иным.

Но реальность такова, какова она есть.

— И?.. Зачем ты меня спас? — спросила она, отворачивая взгляд, в котором промелькнуло отвращение.

— У меня свои причины, — сухо ответил Ютака.

— И какие же? Что может быть нужно такому, как ты? — насмешливо бросила она, с оттенком издёвки в голосе.

Ютака промолчал. Он не видел смысла отвечать на столь откровенно провокационные слова.

Впрочем, его цели и впрямь были сложны, почти недосягаемы. Жажда возмездия пылала в нём, направленная на того, кто обрёк его на мучения. На человека, возвышавшегося над всеми, короля Смины. Легендарного героя своего времени, величайшего в стране — и далеко за её пределами. Руда ванна Кристофера Второго.

«Как вспомню его лицо...» — в ту же секунду его пробрало до глубины костей, злость сковала каждую клетку его сущности.

Кулаки сжались, но он взял себя в руки, не позволяя гневу взять верх. Сейчас не время выдавать себя перед варгом.

— Что же ты намерен со мной делать? — спросила она, явно испытывая скуку.

— У меня есть к тебе несколько вопросов. После этого — делай что хочешь. Хотя, разумеется, твою силу я не мог оставить без внимания, — сказал он, указав пальцем на девушку.

Она не сразу поняла его намёк, но через несколько секунд осознание настигло её. Она не чувствовала потока эфира. Он был в ней, но сама природа, окружающий мир, словно отвергали её существование, не позволяя черпать энергию.

Тогда она посмотрела на свои руки — и рассмеялась.

— Ты и правда умен, — произнесла она с оттенком признания. — Использовать наши собственные методы против нас же... Эти жгуты из Лабиринта — нечто из иного порядка вещей, не так ли? Они не подчиняются привычным законам. — Она покрутила кистями, но тщетно.

Попытка освободиться была заведомо обречена на провал.

— Ладно, а теперь — ответь мне на вопросы, — Ютака сделал шаг вперёд.

— А кто сказал, что я буду так легко тебе потакать? — в её голосе скользнула усмешка. — Не недооценивай нас, мальчишка. Да, твои стратегии впечатляют, но ты ещё слишком зелёный по сравнению с нами.

— Под «нами» ты имеешь в виду вашу шайку похитителей? — его голос был спокоен.

Она молчала.

— Значит, так оно и есть... Что ещё ты можешь мне рассказать?

— Могу послать тебя к чёрту.

— ...

Глаза Ютаки стали жестче и холоднее, словно застывший клинок под лунным светом. В их глубинах плескалась бездна страдания и отчаяния, вперемешку с невыразимым грузом — тяжестью решений, что легли на его плечи. Он взирал сверху вниз на беспомощную девушку, распростертую перед ним, её измождённое тело в предательском бессилии. Однако разум его был скован одной единственной мыслью — допросить её, выудить всю истину, вырвать правду, как хирурги извлекают из гниющей плоти осколки.

— Знаешь, как я исцелил тебя? — Ютака мерил шагами пространство, его движения были методичными, выверенными, словно пульс самой судьбы.

— Ха! Будто мне это интересно, — процедила она, срываясь на хриплый смешок, в котором слышалось презрение.

— В таком случае, лучше показать, чем объяснять. Ведь к такому индивиду, как ты, слова не доходят, — спокойно изрёк он, останавливаясь в шаге от неё.

— О чём ты? — голос её дрогнул, едва уловимая нотка тревоги прорезала упрямую интонацию.

— Узнаешь по ходу дела.

Ютака сделал едва заметное движение, и нечто сверкнуло в его руке. В следующий миг её сознание вспыхнуло раскалённой спиралью боли — странное жжение, распространяющееся от начала ноги до самых глубин мозга.

Она застонала, но не смогла ни пошевелиться, ни даже попытаться укрыться от мучительной вспышки агонии. Кинжал, пронзивший её конечность, раскрыл кость и мышцы, прошил плоть насквозь, замерев, вонзившись в бетонный пол. Она закричала, но не сопротивлялась, не двигалась. Только извивалась в немыслимых конвульсиях, будто её существо теперь состояло лишь из огненного болевого импульса. И прежде чем боль начала становиться привычной, прежде чем разум нашёл бы лазейку для адаптации, последовал второй удар.

В согнутую ногу вошёл ещё один клинок. Он разорвал икроножные мышцы, рассёк бедро, застряв в глубине тканей. Если первый удар был нанесён вертикально, то второй — горизонтально, разрывая внутреннюю симметрию её страданий.

Боль стала гуще, как вязкая смола, заполняющая каждый нервный канал, отравляя сознание нестерпимой пыткой. Сознание её балансировало на грани, угрожая провалиться в небытие, но Ютака не позволял этому случиться.

Он искусно удерживал её ментальное состояние, поддерживал тонкую грань между жизнью и провалом в беспамятство, сплетая воедино агонию и неуловимое облегчение.

И на этом пытка не завершилась.

Он медленно, почти с изысканной методичностью начал вытягивать первый кинжал, сантиметр за сантиметром. Каждое движение металла сквозь плоть отзывалось агонией, словно тысячи игл впивались в её сущность. Каждая нервная клетка отзывалась предсмертным воплем, каждое волокно тела содрогалось в судорожном протесте.

Она кричала. Кричала так, что её голос сорвался, связки натянулись, как ржавые струны, и, наконец, лопнули под напором неестественного напряжения. Но даже это Ютака не оставил без внимания. Он исцелил и голосовые связки, чтобы она могла кричать дальше, чтобы отчётливо ощущала себя живой, чтобы не могла скрыться за щитом беспамятства. Это была не иллюзия, не дурной сон, а реальность, осязаемая в каждом стоне, в каждом содрогании тела.

Клинок вышел, и густая кровь хлынула, алыми сгустками стекая по коже. Но прежде чем она успела истечь, прежде чем боль сменилась смертельной усталостью, рана исчезла. Кровь, рассечённые ткани, боль — всё испарилось, словно не существовало вовсе.

«Ч-что? Где рана? Что произошло? Способность к исцелению? Нет... этого не может быть... Он не применял её в бою... Скрывал? Ждал этого момента? Знал, что я буду молчать? Знал исход разговора?»

Мысли, беспорядочные и обрывочные, метались в её сознании, но боль заглушала логику. Рассудок затухал, каждое мгновение осознания становилось тяжелее предыдущего.

А пытка продолжалась.

Время потеряло смысл. Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. В её мире больше не было ничего, кроме желания умереть, раствориться в забвении. Но даже этого она лишена. Он вёл её к бездне, дробил тело, ломал сознание. Она не думала, что такой, как он, способен на подобное, но теперь уже не сомневалась. Она была раздавлена, искорёжена его методичным, хладнокровным насилием.

Но в какой-то момент что-то сломалось.

Не в теле, а в разуме.

Боль, терзавшая её до изнеможения, перестала быть пыткой — стала откровением. Волна эйфории, противоестественная, уродливая, накрыла её, заполняя пустоту, оставшуюся на месте рассудка.

И вот, когда всё закончилось, от прежней неё ничего не осталось. Разум сломался, как кристалл под молотом, распавшись на осколки.

Она изменилась. Стала кем-то другим. Чужой для себя, чужой для мира.

Ютака не просто подвергал её физическим пыткам — он разрушал её морально. Его слова проникали в трещины её истощённого сознания, забивали в него истину, которая была ложью, но в которую она начала верить. Она сопротивлялась, молила его остановиться, но он не останавливался. И в конце концов, её разум принял новую реальность. Его реальность.

Она не просто сломалась.

Она перестала существовать в прежнем виде.

12

Хоть меня и освободили от этих гребных жгутов на рукавах, и наконец-то свет вновь озарил мои глаза, но слабость по-прежнему приковывает тело к оковам изнеможения. Возможно, это последствие продолжительного голодания, а возможно, корни этой немощи уходят глубже, в неведомые мне причины. Однако, раз уж на меня возлагаются хоть какие-то надежды, я сделаю все возможное. В конце концов, мне кажется, что среди нас я обладаю наибольшим опытом выживания в экстремальных условиях. Но даже сейчас нельзя позволить себе расслабиться — неизвестно, какие угрозы скрываются впереди.

Кажется, совсем недавно разразилась битва, но я не увидел ни врагов, ни союзников. Здесь мне никто не знаком, и это угнетает. Мы бежали по коридорам, отчаянно пробуя открыть каждую встреченную дверь, но ни одна из них не поддавалась. Шаг за шагом, попытка за попыткой, и всё напрасно. Возникло ощущение, будто мы топчемся на месте, словно застряли в петле, чьей-то дьявольской игре. А может, так оно и есть?

Тревожные сомнения зародились в глубине сознания, вызывая неприятное ощущение липкого беспокойства, подобного тому, что я испытал в повозке. Воспоминание о том моменте всё ещё жжёт меня изнутри. Надеюсь, Ютака сейчас жив и находится в лучшем положении, чем я.

И вот, когда мы в очередной раз наткнулись на дверь, у меня даже не возникло мысли, что она поддастся. Но неожиданно девушка, попытавшаяся её открыть, вдруг произнесла:

— Стойте… она открылась.

Я застыл. Порой сбывается именно то, чего меньше всего ожидаешь.

Дверь выглядела самой заурядной — деревянной, с оттенком спелой малины или, скорее, насыщенного бордового. Скрип её петель заставил кожу покрыться мурашками, пробуждая древний, иррациональный страх перед неизведанным.

За дверью простирался очередной коридор, уходящий вдаль, и вдоль его стен выстроились такие же бордовые двери, бесконечной чередой исчезающие в мраке перспективы.

— Ч-что за хрень?.. — выдохнул ошеломлённый Грик.

Мои мысли были схожи с его. Это место выглядело слишком неправдоподобно, словно иллюзия, за гранью привычной логики.

— Ребят, может, не будем…

— С-стены… — дрожащим голосом перебила меня девушка с волосами цвета засохшей крови.

— Что? — нахмурился Грик, проследив за её взглядом. Его брови сошлись к переносице, словно он пытался различить то, что увидела она. И внезапно его лицо исказилось первобытным ужасом.

— Они и впрямь движутся…

И я увидел это. Стены коридора, обе стороны, медленно, но неотвратимо сдвигались к нам. Если не действовать, через считанные секунды нас просто раздавит, превратив в бесформенную массу.

Паника вспыхнула подобно лесному пожару, охватив каждого из нас, включая меня. Я застыл, не зная, что предпринять, позабыв даже о двери за спиной, ведь она не внушала доверия.

— Все внутрь! — рявкнул Грик и начал насильно заталкивать нас в комнату, из которой только что вышли.

Мы подчинились без лишних споров — выбора всё равно не было.

Как только последний из нас переступил порог, дверь с глухим стуком захлопнулась, и тьма накрыла нас с головой. Отсутствие даже слабого источника света делало атмосферу ещё более гнетущей. Мы некоторое время стояли, не двигаясь, будто ждали чего-то. Но затем вновь начали попытки открыть двери. И снова, как и прежде, ни одна не поддавалась, будто чья-то невидимая рука держала их изнутри.

— Да что тут вообще происходит?! — простонала одна из девушек, рухнув на колени. Её плечи подрагивали, руки дрожали, а крупные слёзы, сверкающие в темноте, срывались с ресниц и капали на пол.

— Перестань, слёзы не изменят ситуации, — вдруг произнесла другая, та, что выглядела аристократично, с утончёнными чертами лица, в голубом платье, с волосами необычного оттенка. Она грациозно подошла к рыдающей девушке и, присев перед ней, мягко сжала её холодную дрожащую ладонь.

— Мы выберемся отсюда живыми, — сказала она, и в её словах звучала такая уверенность, что даже я на мгновение поверил им.

Хотя, в действительности… выберемся ли мы? Всё, что происходит, уже давно вышло за рамки реальности. Скорее, это напоминает искусно сплетённую иллюзию, созданную чьей-то извращённой волей. Это чувство уже не в первый раз охватывает меня. Тогда, в Грёзах у Юмено, мир тоже рушился по неведомым законам, подчиняясь чужой прихоти.

— Из одного ада в другой… За что мне всё это?.. — простонала девушка, всё ещё не в силах успокоиться. Её слёзы стекали по щекам, голос дрожал от отчаяния. — Где я так провинилась?..

Я мог её понять. Сам был в таком же состоянии, когда пытался выжить в лабиринте… и не только там.

— Прости, — мягко произнесла аристократка. — Я не знаю, что с тобой случилось, не знаю, что преследует каждого из нас… Но я надеюсь, что, когда мы выберемся, всё наладится. Прошлое останется в прошлом.

Где-то я уже слышал эти слова. Дежавю окутало меня липким, затягивающим ощущением.

Плач утих. Девушка медленно подняла голову. Её глаза, покрасневшие от слёз, блестели в полумраке, а лицо вспотело, покраснев от напряжения.

— Да, нужно перестать плакать, — выдохнула она, словно давая себе приказ. Её колени дрожали, но она с трудом встала на ноги.

И в этот миг произошло нечто неожиданное.

Первая из дверей, что выстроились вдоль коридора, со скрипом распахнулась… затем следующая… и ещё одна. Волна движения пошла по цепочке. Все двери начали открываться одна за другой.

Мы все оглянулись назад. Двери продолжали раскрываться одна за другой, словно подчиняясь невидимой воле. Но разве это было главной проблемой? Ощущение надвигающейся угрозы взвилось до апогея. И это был не просто тревожный сигнал интуиции — опасность была безоговорочной реальностью. Я не ошибся.

Из зияющих проёмов, ещё продолжающих открываться, начали выскальзывать чёрные, словно сотканные из густого дыма, руки. Их очертания были жуткими, а из-за всепоглощающей темноты окружения различить их можно было лишь в моменты зыбкого движения.

— А-а-а! — внезапно раздался пронзительный крик девушки. — Кто?! Кто это меня трогает?! Нет! Пусти! — её голос срывался в истерический визг, полнящий коридор дрожащими отголосками ужаса. Она отчаянно сопротивлялась тому, чего не могла разглядеть.

Грик среагировал мгновенно. Он стремительно бросился к ней, протянув руку. Девушка вцепилась в неё мёртвой хваткой, и он рванул её к себе. Те самые дымчатые конечности, что цеплялись за её талию и плечи, мгновенно рассыпались, исчезая в бездонном мраке.

Но облегчения это не принесло. Этих рук было бесчисленное множество, и они неумолимо приближались. Их размытые очертания простирались из каждой новой раскрывающейся двери. Они тянулись к нам, алкая схватить. Не было времени медлить.

— Бегите! Быстрее! — скомандовал Грик.

Мы рванули вперёд. Коридор не желал заканчиваться, а двери по обе стороны продолжали раскрываться, выпуская жуткие руки. С каждым мгновением пространство удлинялось, а частота открытия дверей увеличивалась в геометрической прогрессии.

Я оказался где-то в середине группы. Грик, с той самой спасённой девушкой, замыкал наш бегущий строй. Впереди неслась ещё одна девушка, чьи плечи обременяла чья-то неподвижная фигура. Её я заметил ещё тогда, в загонах для животных.

«Почему же она до сих пор не проснулась?» — мелькнула мысль, но быстро растворилась в водовороте насущных тревог.

Я не был прирождённым лидером, не привык командовать. В критические моменты, когда требовалось мгновенное решение, именно Грик вёл нас, принимая ответственность. Он был человеком действия. Если бы не он, многие из нас уже остались бы позади — на верную гибель.

— Т-там что-то есть! — вскрикнула бегущая впереди девушка.

— Тогда ускорьтесь! — рявкнул Грик.

Изнеможение сказывалось. Я видел, как сбивалось дыхание у бегущих. Особенно тяжело приходилось аристократке, несущейся рядом со мной. Её силы иссякали с пугающей скоростью. Лицо побледнело, движения стали неуверенными.

И вот — её ноги подогнулись, словно подкошенные. Она рухнула на пол, будто выжатый до капли сосуд.

— Чёрт! — выругался Грик, резко останавливаясь. — Вставайте!

— Не могу, — её голос дрожал от боли и гнева. — Я подвернула ногу.

За Гриком замерли и остальные. Он колебался, но на раздумья времени не оставалось.

Я подскочил к девушке, схватил её за руку и рывком поднял на ноги. Она вскрикнула от боли. Не раздумывая дальше, я подхватил её на руки. Длинное платье мешало, но времени подстраиваться не было.

— Не стойте! Бегите! — крикнул я.

Толпа словно очнулась и вновь устремилась вперёд. Чёрные руки уже почти настигли нас. Казалось, ещё мгновение—и мы будем растерзаны ими, утянуты во тьму.

Теперь я бежал последним. Грик находился впереди, остальные снова обрели прежний порядок.

— Спасибо... — раздался у моего уха слабый голос аристократки.

— Ты тоже мне помогла, так что мы в расчёте.

Она кивнула.

Наконец, коридор начал сужаться, а впереди забрезжила белая дверь. Единственная. Спасительная.

— Наконец-то! — выдохнула девушка впереди всех. Она первой ухватилась за ручку двери.

— Н-не открывается! — в её голосе проскользнуло отчаяние.

Грик тут же подскочил и попробовал сам, но дверь не поддавалась. Он стиснул зубы, в ярости дёрнул ещё раз.

— Чёрт! Да чтоб тебя! Открывайся!!! — он начал осатанело колотить по двери ногой, но она оставалась неподвижной.

Они были уже здесь. Чёрные руки приближались, готовые сомкнуться на нас.

— Дай я попробую, — сказал я и шагнул вперёд.

Грик отступил. Я схватился за ручку, сжал её до боли в пальцах. Рывок. Ещё один. Ещё...

Паника сдавливала грудь, виски пульсировали. Но вдруг—щелчок.

Дверь поддалась.

Я рывком распахнул её — и замер.

За дверью была лишь пустота. Бескрайняя, белая, ослепляющая.

— Пустота?.. — сорвалось с моих губ.

— Прыгаем! — голос Грика пронзил воздух.

— Что?!

— Я сказал, прыгаем!

— Н-но там...

— Другого выхода нет!

Он был прав. Пути назад не было. Не раздумывая, Грик шагнул вперёд и растворился в бездне.

За ним пошли остальные.

— Вы что, все сумасшедшие?! — крикнул я.

Аристократка посмотрела на меня.

— Мы тоже должны прыгнуть.

— Но...

Она мягко улыбнулась.

— Просто доверься.

Её голос звучал неожиданно спокойно.

«Пан или пропал...» — пронеслось у меня в голове.

И я шагнул в пустоту.