На высоком плаце стояло четыре человека, солнце светило так ярко, что никто из стоявших рядом зевак не мог разглядеть их лиц. Холодный, уже осенний ветер хлестал по лицу и трепал полы белых роб, кто-то дрожал от холода, кто-то просто смотрел на толпу, словно пытаясь что-то сказать, кто-то с изодранными коленями от побега плевался в стражника, стоящего рядом.

Пахло от пленных страхом, от плаца тянуло кислым, и воздух напитался отвратительной горечью. Как чудесен аромат осени!

А небо, ещё такое светлое, как вода в колодце, не зальётся ли скоро грязью, не смешается ли с кровью? Не почернеет ли от желчи?

А толпа трепалась как волны, народ всё прибывал и прибывал, пока на площади не перестало хватать места, дети играли друг с другом, пока родители с серьезным видом взирали на людей, стоящих на плаце.

Кажется и слов не требовалось, но отчего-то стражник холодным басом прокричал:

— Смерть предателям!

И дёрнул за рычаг, простой механизм сработал, и под ногами каждого отворилась дверца, тела утонули в плаце по пояс, но повезло не каждому, и один орк остался барахтаться, в бессилии хватаясь за верёвку на шее и расцарапывая в кровь нежную кожу.

Толпа одобрительно загудела, и даже стражники, которые оставили пост и решили понаблюдать за небольшим представлением, улыбнулись, не замечая шарахающуюся вдоль стены фигуру.

В бреду, как пьяный, когда перед глазами всё плывёт и тёплые лучи так ласково целуют нос, Дур’шлаг пытался отыскать дом эльфийки. Но вновь лишь только упал, раздирая кожу на руках. Орк перевернулся на спину и уставился в небо, такое синее, такое ясное.

Оно плавало перед глазами, словно убаюкивая, и всё, что мог Дур’шлаг — лишь бубнить себе под нос:

— Найдут… Волки, — орк приподнялся на локтях, чувствуя, что его сейчас стошнит, но не успел, и вся масляная рвота вперемешку с настойкой оказалась у него на ногах. Дур’шлаг скривил лицо и пополз за дом, прячась.

Прислонившись к стене, он всё мотал головой, пытаясь отогнать сотни пульсирующих солнц перед глазами — они искрились как костёр, расходились кольцами как камень, брошенный в воду, они низко гудели, они лопались, и он всё жмурился и стонал.

Так и продолжил бы он лежать, если бы не низкий рык прямо над головой. Зубастая пасть с жёлтыми клыками, с вязкой слюной, что капает ему на лицо, предстала над ним. Дур’шлаг безумно замахал руками у себя перед лицом, стараясь отогнать волка, вцепиться ему в шерсть, выдавить глаза, но тот лишь продолжал смотреть на него маленькими чёрными глазами.

Лишь мерное дыхание волка было слышно. Дур’шлаг погиб, и волк перекусил ему шею, вцепился зубами и принялся рвать мясо, жевать, и куски плоти падали орку на лицо, и он смеялся.

Так громко, запрокидывая голову и давясь слюной.

Он хохотал и хохотал, пока волк не остановился, зарычал и сделал пару шагов назад. Юноша уже не видел, как он поджал хвост и пустился наутёк, но знал, что времени больше нет, что волк вернётся, и тогда ему не спастись, тогда его кости обглодают щенки.

И встал на ноги, цепляясь за стену не руками, а ногтями, как волк, который чуть не убил его. И был лишь один дом, крепость, где волк его не найдёт, но путь туда был долог, и Дур’шлаг не помнил дорогу, но вместо крепости он видел дома и понимал, что это не тот дом.

Что дом, хоть и был крепостью, должен быть домом, что есть там лестница и вывеска, что он там был когда-то, что там его спасут, излечат, и тогда он сможет уснуть, не боясь, что волки обглодают ему лицо, что он проснётся от воя.

И спустя какое-то время, когда большинство эльфов и людей уже возвращались с площади, Дур’шлаг увидел знакомые валуны, сваленные под лестницей, и дверь, очерченную белым мелом, и понял, что нашёл ту крепость.

Что не нужно больше идти, не нужно больше ничего, лишь со всех сил колотить в дверь, чтоб слышно было через толстые каменные стены, что он здесь.

***

— Не хочешь остаться здесь? Конечно, ты не получил хорошего первого впечатления о городе, но… Здесь ты бы мог не скитаться, а работать и жить в достатке, найти новых знакомых. — Аки осматривал рубцы на шее Дур’шлага.

— Нет-нет, я хочу уйти отсюда, — тихо проговорил орк, и эльф поджал губы.

— Извини, что подверг тебя такой опасности, не знаю, что с тобой бы сделали, если бы заметили, или если бы ты выпил больше масла Ловца снов. Надеюсь, оно хотя бы помогло тебе не чувствовать боль, — Аки криво улыбнулся, и Дур’шлаг кивнул.

— Думаю, мне пора идти, — проговорил эльф и поднялся с края кровати.

— Стой! — Дур’шлаг приподнялся на локтях. — Надеюсь, мы прощаемся с тобой навсегда, но спасибо тебе за всё: что лечил меня, кормил, что заботился. Возможно, когда-нибудь я навещу тебя и смогу отплатить тебе хоть чем-нибудь.

Аки улыбнулся:

— Это моя работа, но я рад, что ты выжил, — эльф протянул руку Дур’шлагу, и тот с силой пожал её.

Так странно стало Дур’шлагу после ухода эльфа, пусто в душе, как будто он что-то потерял и теперь вновь остался один. Видения прошли, и он оказался вовсе не в крепости, а в кровати, а нашёл его не Стах, а Ирила, показавшаяся ему гневающимся духом.

Трепетало сердце вновь у Стаха, когда тот стоял в толпе и наблюдал за тем, как вешают орков, так хотелось кричать, но крик застывал в глотке, и орк не мог даже пошевелиться, хоть что-нибудь сделать, остановить смерть.

Как остановить снежный ком? Только дождаться, пока он скатится сам. Только вот Стах не хочет видеть, как снег кусками разлетается, как блестят колючие снежинки в свете солнца.

А что с орками, с которыми он сотрудничал? И их нашли, сломали пополам. Хоть и забили в отчаянии несколько стражников в орочьем районе, ничего, кроме новых смертей орков, это не принесло.

Смерть. Смерть. Смерть.

Разве может быть в городе столько людей, чтоб было столько смертей? Разве может быть так много крови, чтоб набрать целое море?

И его найдут тоже?

Порвут на части, повесят и оставят труп гнить в назидание?

Будет он пахнуть приторно-сладким, побуреет, и плоть от него будет отваливаться крупными кусками. Надуются и ввалятся его глаза цвета солнца, иссушится бугристая, гниющая кожа, и перестанут его есть желтоватые опарыши и трупные мухи.

Стах вошёл в дом, Ирила, кажется, была на втором этаже, и орк порадовался: не хочет он никого видеть, ни её, ни Ларса с Дур’шлагом. Он не спал всю ночь и теперь просто лёг на скамью, надеясь, что никому он не нужен.

А тем временем день близился к вечеру, блеклое солнце ползло по серому небу вниз, желая спрятаться, и вновь задул холодный ветер. Видно было, как одинокие деревья, бывшие совсем недавно зелёными и свежими, начали желтеть, и трава стала жухлой и жёсткой.

Эльфийка же спустилась спустя какое-то время проверить Стаха и, застав того спящим, укрыла одеялом и ушла на кухню, присев за небольшой столик и сложив голову на руки.

— Ты как? Здоровый уже? — спросил Ларс, присаживаясь на край кровати.

— Не знаю, наверное, — ответил Дур’шлаг, покусывая верхнюю губу. — Ты почему такой побитый?

— На работе не повезло, меня сначала Стах приложил, а потом свои же, — он криво ухмыльнулся.

Дур’шлаг кивнул, рассматривая заплывший глаз кудрявого орка.

— Да ты и сам не очень выглядишь, — рассматривал орка Ларс. — Стах собирается нашу лодку украсть, — сменил тему мужчина, — я тоже хочу уйти.

— Поплывём домой? — с надеждой спросил Дур’шлаг, и Ларс кивнул.

***

— Когда уйдёшь? — спросила Ирила Стаха и поставила кружку с травяным отваром ему под руку.

— Не знаю, — с надрывом проговорил орк, в раздражении скрипя зубами, — чем быстрее, тем лучше.

Эльфийка нахмурилась:

— Как ты хочешь в этот раз через охрану пройти?

— Узнать бы, сколько их там у пристани, и тогда уже решать, подкупать их или мимо прокрасться, — он вздохнул. — Когда мы приплыли, там вообще только один стражник дежурил, возможно, сейчас ещё одного приставили…

— Почему не заходишь к Дур’шлагу? Он ждёт тебя.

— Не хочу. Что мне ему сказать, когда он спросит, что я делал всё это время? — Стах отпил из кружки.

— Скажи правду, — женщина нахмурилась, — он не похож на того, кто будет осуждать.

— Не сейчас.

***

Стах на пару с Дур’шлагом изо всех сил гребли дальше от Карфагена. Скорее всего, их уже заметили, но это уже не важно, так как они далеко. Чёрная ночь, хоть глаз выколи, Стах не видел, где весло входит в тёмную воду, лишь слышал её тихий шелест.

И страшно было. Куда они вообще плывут? Зачем? Сердце колотилось так, что даже шелеста воды не было слышно, ни поскрипывания лодки, а руки не прекращали дрожать, и холодным воздухом обдавало лицо.

— Нужно расправить парус, — Стах приподнялся, пошатываясь.

Ларс опустил рей, и Стах запутался, пытаясь расправить парус:

— Замечательно, — прошипел орк, — кажется, я потянул не за ту верёвку, — вздохнув, он уселся на мокрую палубу и спросил: — Почему так мокро?

— Может, ливень был или шторм, — пожал плечами Ларс и присел у реи, стараясь распутать узел. — Два часа подождать надо, пока рассветёт, тогда и распустим.

— Дай я её перережу! — Стах толкнул Ларса и достал нож.

— Ты как парус потом прятать от дождя будешь? Если он будет мокрый, мы никуда не уплывём, а сейчас и так холодно, он больше суток будет сушиться, ты готов зря время потратить? — медленно проговорил Ларс, потирая недавний синяк.

— Сам распутаешь, значит, я спать, — уже более спокойно ответил орк, вздыхая. — Я рад, что мы сбежали отсюда, и до сих пор волнуюсь.

Стах улёгся на палубу и укрылся шкурой, однако не успел уснуть, как что-то зашарпало о борт со всех сторон, потом послышались голоса, и Стах приподнялся на локтях, выглядывая за борт. В воде он увидел обломки досок и пнул Ларса в бок, чтоб тот помог грести.

— Эй! Эй! — вдали кто-то замахал руками, и гребцы поплыли туда, увидев человеческую женщину на обломке; она крупно дрожала, и губы её посинели от холода.

Женщина потянула руки к Стаху, и тот подхватил её под мышки и усадил на палубу. Она сначала испуганно огляделась, приметив про себя ещё одну фигуру в углу, а потом заговорила:

— Спасибо, что спасли, но я тут не одна, нужно спасти дочь наместника Карфагена, — на ломаном языке проговорила женщина и указала рукой в сторону, и гребцы поплыли туда.

— Мы сопровождали корабль, когда начался шторм, волны разнесли его в щепки, и всё утонуло! — рассказывала дочь наместника, отогреваясь в шкурах, рядом сидела её служанка и гладила девушку по голове.

— Мы поищем оставшихся, — успокаивал её Стах и продолжал грести к обломкам, вылавливая остальной экипаж.

Мышцы нещадно жгло, и Стах в очередной раз опускал труп обратно в воду, хмурясь. Из пятнадцати человек, по словам командного состава, выжило всего шесть, два трупа найти не смогли и семь оставили в воде.

Светало. И в предрассветной тишине, когда зеркальная гладь воды окрашивается в светло-жёлтый, а рябь на воде искрится от света, и волны размеренно ударяются о борт судна вперемешку с щепками, Стах решал, как будет доставлять весь экипаж и дочь наместника в Карфаген. Только от мысли о возвращении в этот ужасный город его сердце болезненно сжималось в груди.

— Он чумной, да? — с сочувствием спросила девушка, указав взглядом на Дур’шлага.

— Он выздоровел, — коротко ответил Стах, всматриваясь вдаль.

— Это очень хорошо, — задумчиво проговорила дочь наместника, — манерность моя вам ни к чему, но я понимаю, как вы оказались здесь посреди карантина, и обещаю, что сделаю всё, чтоб отец отпустил вас и наградил за спасение меня и экипажа, можете не волноваться.

Стах кивнул и присел, пока командный состав разрушенного судна грёб к Карфагену вдоль высоких серых-серых в холодном свете скал.

Назад они плыли с деньгами и припасами, и впервые за всё это время Стах улыбнулся, вглядываясь в синюю, холодную даль. Впереди его ждёт дом и тёплое, ласковое солнце.