Страшно.

Почему так страшно возвращаться домой?

Почему он чувствует себя больным, почему боится заразить Стаха с Ларсом?

Почему смотрит на синие волны с отвращением и все думает о том, как там Аки в Карфагене, орки.

Дур’шлаг не спрашивал, почему Стах бежал, куда ввязался Ларс, но разве нужны слова, чтоб понять, что случилось что-то ужасное, что чума принесла с собой на хвосте не только болезнь?

***

Дур’шлаг выглядывал за борт, рассматривая знакомые окрестности. Хоть орк и жил за Стеной, тот край, где он родился, не был таким тёплым, здесь росли сосны, простирались далеко горные хребты, степи можно было встретить лишь далеко на юге.

Но сейчас он смотрел на то, к чему так привык, с таким благоговением, что был готов расплакаться, лишь бы помедленнее прибиваться к берегу, лишь бы оттянуть момент встречи с отцом, ведь он был совсем не готов. Не знал, что говорить и как смотреть в глаза.

Оставалось только лежать на палубе, вперив в серое небо взгляд.

Стах же суетился, видно было, что рад оказаться дома, там, где сможет запереться и не выходить больше на улицу, переживая в голове заново все то, что было в Карфагене.

Только Ларс спал, усталый, терпеливо ждал, когда же орки вернутся на остров и он сможет повидаться с братом, хоть и понимал, что никто сейчас не будет готов отправляться в дальнее плавание и придётся ждать весны.

— Когда мы приплывём? — Дур’шлаг перевернулся на бок и взглянул Стаху в лицо.

— Завтра ночью, если все будет нормально. Боишься?

— Ага, не могу поверить, что мы уже в Свитьоде. Надеюсь, с отцом все хорошо, — Дур’шлаг нахмурился.

— Надейся-надейся, — влез в разговор Ларс, неодобрительно покачивая головой.

— Ну а ты чего ждёшь? — Стах достал из мешка кусок вяленого мяса и откусил почти половину.

— Что моя подруга меня пожалеет, — усмехнулся орк и переменился в лице. — Когда брата увижу. Сможем только весной вернуться?

— Ага, — Стах кивнул, — но хотя бы с родителями повидаешься, тоже хорошо.

— Боюсь, мать меня совсем достанет, — Ларс вздохнул.

— Ну зато ты с ними в одном городе живёшь, — перебил орка мужчина, — я мать свою видел только тогда, когда плавал куда-нибудь торговать.

Ларс ничего не ответил, и орки остались в тишине, так потихоньку и подкрался вечер. И все налилось синим, а море слилось с безоблачным небом, и, кажется, даже на этой ровной, не тронутой ветром глади можно было увидеть звезды и луну с аштар, так приятно светящиеся в этой черноте.

Ветра не было, и казалось, что судно застыло где-то между небом и землёй. Так приятно было лежать на прохладной палубе, укутавшись в шкуру, так приятно было смотреть в небо и осознавать, что ты уже дома.

И улыбаться тоже хотелось.

И довериться хотелось всему миру, ведь разве может он обмануть?

***

С таким нетерпением, жадно Дур’шлаг всматривался в знакомый лес, сухие каменные склоны, и отчего-то ему так хорошо стало, что он забыл про то, как сильно болят мышцы и рубцы, как постоянно хочется спать и пить, и до вечера не делал ни того, ни другого.

Когда Дур’шлаг увидел пирс у берега, то улыбнулся, хлопнув Стаха по плечу, Ларс же жалобно застонал, выглядывая за борт.

— Мы дома. Можно теперь поспать и поесть от души. — Стах улыбнулся.

С пирса им махали руками маленькие фигуры, которые становились все ближе и ближе, а сердце трепетало все сильнее в груди, и Дур’шлаг хотел уже спрыгнуть в холодную воду, чтоб добраться быстрее до берега.

Стах с Ларсом загребли к берегу, а Дур’шлаг подал швартовы с кормы и носа одному из мужчин. За ним стояла невысокая женщина, которую Ларс сразу узнал.

Как только он ступил на пирс, женщина завертелась вокруг него, охая и поглаживая по голове, все спрашивала:

— Что с тобой случилось, тебя избили? За что, что ты опять натворил? Где твой брат?

— Мама, со мной все нормально, а брат остался на острове, — Ларс старался выбраться из крепких объятий оркессы, но Стах толкнул его обратно, одновременно салютуя какому-то мужчине.

Дур’шлаг же выискивал своего отца, но в холодных сумерках, спустившихся на землю, дальше нескольких метров он уже ничего не видел, продолжая стоять на месте. Внезапно, словно ужаленные, и мать Ларса, и мужчина, ловивший швартовы, уставились на Дур’шлага. Только мальчик, что сразу увидел судно, продолжал носиться вокруг приплывших.

— Бедный мальчик, — запричитала мама Ларса, покачивая головой, и Ларс цокнул:

— Стал мужчиной наконец-то, — и толкнул Дур’шлага в плечо.

Орк улыбнулся женщине и захотел уже отойти, как Стах взял его за предплечье и отвёл в сторонку:

— Один пойдёшь?

Дур’шлаг кивнул, и Стах отпустил его, к уже собирающейся у пирса толпе.

Как хорошо было идти по родной дороге, даже в потёмках он помнил её наизусть, и даже сейчас в его голове предстал образ дома, его покосившихся створок и украшенного резьбой окна, низкого заборчика.

Шёл Дур’шлаг между домов, и в каждом окне горел тёплый свет лампад, и орк видел, как слетаются мотыльки. Он слышал негромкое стрекотание в траве и видел высокие чёрные в ночи сосны, будто низко гудящие в слабом холодном ветерке. На небе только стали проявляться звезды, провожая его, и Дур’шлаг был им благодарен.

Вот он услышал вой гарна в псарне на окраине и вспомнил, как любил в детстве залазить на пушистого серого волка и обнимать того за шею. Но как бы медленно орк ни шёл, знал, чувствовал сердцем, что уже совсем близко, что даже запах трав не заставит его успокоиться.

Дур’шлаг свернул к нужному дому и уставился на калитку, просто смотрел на неё, раздумывая, а потом только понял, что совсем замёрз, что так хочется домой, под шкуру и уснуть, а утром съесть что-нибудь вкусное, а вечером пойти к обрыву, любоваться желтеющей долиной и покрасневшими деревьями.

И так бы он и сделал, если бы не отец. Спит он сейчас, может, не стоит его тревожить, и прийти утром? А может, до сих пор ждёт, а он ведь тут, почти у двери! А вдруг, вдруг умер его отец? Но разве не сказали бы ему тогда об этом?

Дур’шлаг приоткрыл калитку и вошёл во двор. Ничего не изменилось, все так осталось на своих местах: пень, на котором рубили дрова, ведро для воды. Орк сделал ещё пару шагов вперёд и остановился у двери, стараясь унять дрожь в руках, стараясь не чувствовать трескучий холод в груди.

Кусая губы, орк уже занёс кулак, чтоб постучаться, и остановился. В глазах все потемнело, и он ждал, пока снова сможет видеть.

Пора.

Но Дур’шлаг не мог постучаться, ему хотелось убежать, сорваться с места куда-нибудь, скрыться ото всех, но юноша лишь стоял, не в силах пошевелиться.

Так страшно. Страшно. Страшно.

Лучше бы проспал всю ночь под забором, как пёс, остался бы в Карфагене.

Но постучался.

Однако к двери не подошли, не открыли её, не смерили холодным взглядом.

Уже чуть смелее, так же надеясь на то, что ему никто не откроет, Дур’шлаг постучал.

И вновь не подошли к двери.

Осталось постучаться последний раз, и если не откроют, можно будет уйти ночевать к Стаху, оттянуть неизбежное. И хотел только Дур’шлаг стукнуть ещё раз в дверь, как за ней торопливо заходили, и та отворилась.

Бледное, уставшее лицо Самсона — отца Дур’шлага — увидел орк, тёмные глаза, наполненные вовсе не гневом, а лишь удивлением. Казалось, тот поседел и оброс щетиной ещё больше, и волос на голове теперь меньше, а те, что росли с висков, стали длиннее.

Может, юноша ожидал, что отец назовёт его по имени, или грубо дёрнет за плечо, но мужчина лишь улыбнулся и крепко обнял сына.

Орк положил руку тому на предплечье и выдохнул. Неужели правда так рад отец видеть его?

— Дур’шлаг, — приговаривал Самсон, не выпуская сына из объятий, — что с тобой случилось?

— Я… Я переболел чумой, — на этом слове отец орка вздрогнул и увёл Дур’шлага за порог, домой.

— Я рад, что ты жив, — Самсон помчался на кухню и усадил Дур’шлага за стол.

Орк бы обрадовался этому, но понимал: раз отец решил его накормить, то разговор будет долгим и спать он ляжет поздней ночью.

Так он и рассказал ему все: про чудесный город Карфаген, про чуму, про помощь больным и про шторм, про спасение дочери наместника. Только не сказал, как боялся постучаться.