В комнате без окон темно и душно.

Он стоит как вкопанный, не зная, куда идти.

Тьма смотрит на него, облепила жадно со всех сторон, в душу нырнула нагло, и сквозняк прошёлся по его босым ногам.

Время тянется долго, как смола, а он все не двигается в этой густой тишине.

Слышит только скрежет где-то, делает пару шагов назад.

Стена.

Стоит, не дышит.

Его кто-то трогает в темноте холодной рукой, и орк видит перед собой череп.

— Дур’шлаг!

Орк проснулся в поту холодном, все кружилось спросонья, и Дур’шлаг заверещал, увидев высокую фигуру в проеме.

Некто в проеме подпрыгнул испуганно и громко выругался, орк вдавился в кровать, на шум сбежались сначала все, разошлись уже, когда выяснили, что ничего страшного не случилось.

— Что такое? — спросила Зарипа потом под присмотром какого-то мужчины, стоящего у двери.

— Испугался.

— Так испугался, что закричал?

Орк молчал, Зарипа не уходила.

— Мне сон приснился, — сказал орк сипло, — там был череп, страшный, с пустыми глазницами! Мы сжигаем трупы…

Эльфийка взяла его холодные мокрые руки, поддавшись какому-то странному чувству.

Сидела так с ним, пока не успокоился, пока не обсох, пока не смог дышать нормально и не сипеть. Дур’шлаг был рад, что ночью нельзя разглядеть было щеки его багровые.

Орк долго не мог уснуть потом, засматриваясь на отблески зеленые на стенах, на тени от деревьев, пляшущие при порывах ветра, и посматривал иногда в тёмный проем коридора, как ребёнок.

Утром на него напало что-то, то ли от усталости, то ли от страха, то ли от стыда, то ли… он зарылся под подушку, завыл, сам не зная, почему, сам не зная, откуда горечи столько накопилось в груди. Это отец его был, Баал! Его черви съели земляные! Тело тяжёлое, горькое, больное тело земле отдали не пеплом, а мясом, а кровью скормили! Он с Илвой не встретился, он застрял в этом мире, как дух слабый, и терзать его будет теперь за смерть свою мерзкую, за своё сердце тяжёлое!

Что же наделал он?! На что обрёк?

Дрожит, как лист, ему душно, ему жарко, ему больно, и согнуло пополам только от осознания, и разум его такой же больной, как и тело! Только кипит кровь, как кипяток, и опять накатывают новые слёзы соленые от бессилия.

Он руку в кулак сжать не может. Нет в ней силы. Нет в ней ничего такого, что могло бы помочь. Он себе не выбьет кулаками прощения, он не выбьет отцу своему свободы, может только грудь себе растерзать костяшками уставшими, но не получит ничего больше.

— Прости меня, папа, — сам себе говорит под нос, как будто может тот его услышать.

Долго лежал так.

Сколько милосердия ни было бы в душе, сил никогда не хватало на прощение.

Чтобы прощать уметь, нужно быть счастливым.

Был ли счастлив отец его?

Когда кормить пришли, он уснул, вцепившись крепко в простыню. Эльфийка смотрела на лицо вспухшее из-под подушки.

Она не знала, каким он был, но могла себе представить молодого орка на корабле. Он вдаль бы смотрел, наверное, грезя о чем-то, он бы спал, калачиком свернувшись, он бы рассматривал звезды. Да. Но он лежит, разбитый, и у неё нет сил, чтоб помочь, нет знаний, нет ничего такого, что могло бы ей показать того, кто скрывался за этим панцирем треснувшим.

Она помнила, как он только очнулся, вскочил, как ужаленный, кричал, смотрел на неё своими черными глазами бездонными, отпустить просил так слезно, что она бы лучше тогда отпустила. Но она вцепилась в его плечи костлявые тогда, не зная даже, как больно ему бы быть могло.

Есть ли разве зло такое, за которое нужно так наказывать? Она бы не поверила никогда. Можно ли того наказывать, кто и так уже все отдал, что только можно было?

— Дур’шлаг, — спросила она потом тихо, — куда ты пойдёшь, когда выздоровеешь?

Орк посмотрел на неё странно, она в последние дни почему-то совсем не улыбалась, приметил орк.

— Не знаю, — отвечал Дур’шлаг, отводя глаза, — мне некуда больше идти, — орк перешёл на шёпот, — совсем.

Зарипа кивнула. Она дёрнулась, как будто хотела что-то сказать, но все-таки промолчала.

— Ты знаешь, что будешь хромать всю жизнь? — спросила она потом, когда пришла кормить орка. — Работать станет сложней.

Орк ничего не сказал в ответ, только ел сам потихоньку. Он не чувствовал, что становился толще, но по крайней мере мог выдерживать свой вес на костылях. Эльфийка посидела с ним ещё немного, а потом, сославшись на других больных, ушла.

Следующие дни шли долго. Зарипа куда-то пропала, и он о ней даже не слышал. Где она? Вдруг случилось с ней что-то? Орк первую часть дня проводил в палате, а потом старался встать. Он вспоминал своё обещание самому себе и тянулся к костылям, так и ковылял, нелепо задирая перебинтованную ногу; когда руки жилистые начинали слишком сильно дрожать, он плюхался на скамейку, и старый орк-солдат, что был с ним на празднике, подсаживался к нему.

— Ты ведь не с корабля, да?

Дур’шлаг смотрел на него искоса, не зная, что ответить, но потом все-таки кивнул.

— Ты можешь хранить свои секреты, и никто тебе ничего за это не сделает, но, — орк прервался, как будто задумавшись, — впрочем, ладно. Ты и так все знаешь.

— Я ничего не знаю, что ты хотел сказать?

— Это все, мальчик. Просто хотел показать тебе, что ты не умеешь притворяться, — старый орк усмехнулся. — Не воспринимай мои слова всерьёз, мне тоже здесь скучно.

— А где Зарипа?

— Понятия не имею, меня лечит другой врач, — старый орк пожал плечами. — Она хорошенькая, зачем ты её обижаешь?

— Что? — Дур’шлаг нахмурился. — Я не обижаю Зарипу.

— А она обижается. Ну, мне так кажется, — орк вздохнул, — у меня когда жена обижалась, точно такое же лицо делала, — мужчина взял костыль Дур’шлага и тыкнул им в него. — Не обижай врачей, это я тебе как солдат говорю.

Дур’шлаг посмотрел на него странно, и старый орк рассмеялся, да так громко и искренне, что Дур’шлаг тоже улыбнулся.

— Твоя жена приходит к тебе?

— Говори громче, — попросил сперва орк, а потом продолжил, — моя жена умерла ещё давным-давно. Думал, честно, попаду к ней, когда на стенах стоял, а опять разминулся со смертью, — орк нахмурился.

— Извини, — Дур’шлаг сложил руки в замок. — А что ты делал на стенах?

— Утрамбовывал ядра в пушку, занятие монотонное и скучное, зато хлопки, как говорится, впечатляющие, — орк усмехнулся. — Видел когда-нибудь, как пушку заряжают? А стреляет как?

Где-то мимо них прошли женщины с вёдрами и тряпками.

— Нет, — отвечал Дур’шлаг, — я только мушкет видел.

— Пушка похожа на мушкет только тем, что стрелять умеет, но если патрон у мушкета небольшой, то раньше, чтоб ты мог представить, в пушку заряжали обтёсанные булыжники, вот такие! — орк развёл руками. — И шум там тоже не такой совсем, я поэтому и попросил тебя громче говорить.

— А воины Барки тоже были с пушками?

— Конечно.

— А как вы тогда сражались? — Дур’шлаг потёр переносицу и глянул на старого солдата.

— А мы и не видели вблизи друг друга, — отвечал солдат, — так и стреляли чуть ли не наугад. Наши разведчики составляли карты, но они были примерные, — орк подумал немного, а потом добавил: — Ну и снаряд отклониться может… много чего может произойти, чего не ожидаешь. Так и сражались. Они наши стены обстреливали, а мы их лагеря и окопную артиллерию, то есть, пушки.

Дур’шлаг кивнул:

— Что было потом?

— Потом наместник наш ходил на переговоры, много чего тогда случилось, — старый орк вздохнул и развёл руками. — Нам и склад с зерном разрушили, и со всех сторон начали обстреливать потихоньку. Карфаген сдался.

— А как ты… относишься к воинам Барки, они ведь тоже орки, — спросил Дур’шлаг. — Они ведь теперь с вами здесь, да?

— Зачем мне как-то к ним относиться? Я бы мог сказать, что они все плохие и их всех надо на плаху, но если бы их судьбой была плаха, они бы уже давно там оказались. Я видел их. Мы достаточно друг друга поубивали, мне кажется.

— Тебе разве совсем не больно? Они ведь ходят теперь по вашему городу. — Дур’шлаг взмахнул руками, игнорируя боль в спине.

— Много есть на это причин. Например, у нас есть ресурсы, не просто солдаты, но ещё и еда, флот и порт, как тебе попроще объяснить? — старый орк почесал затылок.

— Что ещё?

— Также он мог захватить Карфаген, чтоб мы не могли вступиться или прийти на помощь, если нас вдруг попросят. Много есть причин, Барка уже пытался захватить этот город когда-то, — солдат сжал кулаки, — вот тогда была настоящая бойня, — орк вздохнул. — Впрочем, время идёт и ничего нельзя изменить, так что я продолжаю жить.

— Что же, все солдаты верят в Судьбу, да?

— А что? — старый орк вскинул бровь. — Зачем в неё верить, если она и так есть? Веришь ты в неё или нет, она всегда будет. А те, кто не верит, — орк улыбнулся, — умирают самыми первыми.

— Думаю, им просто не повезло, — хмурился Дур’шлаг на слова старика, и тот его прервал жестом:

— Да я же шучу! Рано или поздно все к этому приходят. Я тоже раньше не верил, думал, что все могу, что все сам. Но и волнений тогда больше было, — орк остановился ненадолго, а затем продолжил. — Нужно ли волноваться за жизнь свою, если ничего из того, что с тобой статься не должно, не произойдёт? — орк вздохнул. — Жить нужно без страха. Чтоб потом умереть без стыда.

Ты ведь тоже неспроста ногу свою сломал, — продолжил старый орк, — значит, это было нужно тебе зачем-то. А зачем, вот и подумаешь на досуге, а я спать хочу, — солдат поднялся, — бывай.

Странный мужик какой-то, но хоть поговорили. Может он и прав. Дур’шлаг глянул в окно, там уже вечерело, и золотистым светом залило коридор, где остался юноша. Впрочем, уже правда надо было идти, все равно скоро в палату загонят.

Орк улёгся в кровать, в висках чего-то заболело, но он не обращал внимания, стараясь уснуть.

На следующий день Зарипа тоже не пришла, кормил его какой-то человек, который тоже не знал, куда же пропала эльфийка. Человек оказался неразговорчивый и просто помог Дур’шлагу дойти до странной больничной бани.

Орк уселся на тёплую плитку, обмотанный в полотенце. Долго сидел, пока все не вышли, потом осмотрел хорошенько все свои болячки, что заработал. Большая часть кровоподтеков спала, оставив светло-жёлтые пятна, разве что ногу ему нельзя было трогать, ни мочить, ни бинт снимать, светло-зеленые шрамы на руках он видел уже давно, а про старые рубцы на шее и вовсе позабыл. Спина все так же болела, и его часто после бани мазали чем-то пахучим, от чего кожу жгло.

Орк бритву нашёл в шкафчике, но у него её забрали, так и не дав воспользоваться. Дур’шлаг пробухтел только недовольно что-то в ответ и ушёл. В палате на него смотрели искоса, и орк рыкнул на них, чтоб не пялились странно. Да что случилось такое?

На следующий день Зарипы тоже не было. Орк не считал дни, считал только листья оранжевые у себя под ногами, когда сидел на скамейке. Время пролетело так быстро, и задули уже холодные ветра, что Дур’шлагу выдали одежду потеплей.

— Умеешь в тафл играть? — к юноше подсел старый солдат с доской в руке, размахивая мешочком с фигурами.

— Конечно умею, — Дур’шлаг развернулся к орку, — хотя и не скажу, что хорошо играю.

— Ничего страшного, — орк принялся расставлять фигуры, посматривая иногда на юношу своими серыми глазами.

— Это твоё? — спросил Дур’шлаг, рассматривая красивые фигуры из янтаря.

— Конечно нет, валялось в библиотеке для тех, кому скучно читать книги… Ты ведь не умеешь читать?

Орк помотал головой.

— Чем же ты тогда все это время занимался? — старый орк развёл руками, нахмурившись. Где-то сзади засвистел ветер и подхватил его плащ.

— Мне было о чем подумать, — Дур’шлаг глянул на доску, — давай играть. Я за белых. Мы с кубиком играем?

— Кубика тут почему-то не было, — старый орк пожал плечами, — потерялся, наверное.

Чёрные ходили первые.

Дур’шлаг по старой привычке пытался сделать коридор для своего Кулака, но солдат просто окружил его с трёх сторон, вынудив отступить. Потом юноша долго сидел, раздумывая, а старый орк только поглядывал изредка, не сходил ли он.

— Цель в таких играх всегда такая простая, — пробубнил себе под нос Дур’шлаг, — а достичь её сложнее всего.

— Тут есть ход.

— Да где? — юноша всмотрелся в доску, ходить, казалось, правда было некуда, но орк заметил, что может срубить сразу несколько фигур.

И путь расчистил заодно. Когда орк совсем был близок к краю доски, старый орк вскинул руки:

— Я сдаюсь.

Дур’шлаг нахмурился:

— Это ведь не моя заслуга.

— Зато ты будешь лучше играть, — солдат пожал плечами, — с тобой было интереснее.

Юноша улыбнулся уголками губ. Уже совсем стемнело и лиловые сумерки опустились на город туманной сизой дымкой. В воздухе витал запах гниющих листьев, ягод и соленого ветра. Где-то в Карфагене валил дым из бань, и пахло хвоей.

Было слышно, как моют полы в госпитале, шуршат простыни, стучит Дур’шлаг костылями, когда ковыляет до скамьи.

— А когда ты выздоровеешь? — спросил он в спину старого солдата.

— Через недели две должны отпустить. Не бойся, у меня спина такая же больная, как и у тебя, — старый орк улыбнулся.