Он чувствовал себя странно. Его тошнило весь день, выворачивало наизнанку, и столько чёрной жёлчи из него выходило, что орк удивлялся. Его поили потом всяким, укладывали спать постоянно, но он все вертелся в этом, будто пьяный, и все плясало весело перед глазами, рябило и прыгало, что он в конце концов уснул и проснулся тёмной ночью, когда звезды только появляются на небе, и не сомкнул больше глаз.

Утром его кормила чем-то безвкусным Зарипа, опять рассказывала что-то ему, но он не слушал. Не мог слушать, все пролетало мимо ушей, да и есть особо не хотелось, ничего не хотелось. Он только лежал один, рассматривал шершавую белую стену перед собой и нечего не чувствовал.

Не трубила в нем больше холодная тоска, не стучал изнутри рёбер гнев страшный, он больше не страдал. Он исчез.

Пропал сам для себя, как маленький листочек, что унесло ветром, разве можно было найти его в таком большом мире?

Можно ли было безногому вставать на костыли?

Солдату, чьё войско разбилось?

Нужно ли им вставать, нужно ли дальше идти?

Впереди-то и нет ничего.

Но Дур’шлаг не солдат — он говорил сам себе, он хромой, но ноги у него на месте. И пока ноги есть, пока есть сила в мышцах, он попрется вперёд упрямо, он в лицо своей Судьбе плюнет и даст под дых.

И если больно ему в мышцах, он себе кости переломает, если стыдно ему за свой поступок, он всем расскажет, что согрешил!

Пусть каждый знает, пусть каждый слышит, пусть внемлет же тому, кто выжил только Судьбы капризом, пусть Судьба сама узнает, что ему уже не больно, что ему уже не жалко, что он теперь сам творит свою Судьбу.

Она увидит его. Она увидит его в золоте вместо льда, она увидит его мощным вместо сильного. Больным вместо здорового!

Он будет таким, он будет таким, каким захочет, и ничего ему не помешает больше, разве может что-то ещё произойти? Разве может он ещё чего-то лишиться?

Если не за что драться ему, он будет драться за себя, как волк, как самый страшный зверь, он вцепится в Судьбу клыками и глотку ей прокусит, напившись горькими слезами.

***

Зарипа сегодня молчала почему-то весь день, и орк ничего не чувствовал, отвела его в баню вечером, когда уже совсем стемнело, и Дур’шлаг ждал своей очереди. Баня, как он понял, была в самом госпитале, и когда орк туда вошёл с другими, удивился, что в ней еле тепло было и стены её были обложены белой плиткой.

Разделся, уселся криво, развалившись так, чтоб спина не болела, и зачерпнул воды. Вокруг столько пара было, что ничего не было видно, и орк смог в конце концов расслабиться. Вылил себе черного жидкого мыла потом на голову, сам намылился, изредка посматривая на остальных. Когда, разморенный духотой, собирался уходить, взглянул в зеркало у выхода, поморщившись.

Ещё и от мыла пятна серые на худом лице остались, подумал орк, а щетина и вправду появилась, он по ней рассеяно рукой провёл, заглядывая сам себе в чёрные глаза.

Улёгся в чистую кровать, и боль в спине отозвалась ненадолго, когда он свалился устало, прикрыв глаза. Пройдёт. Все пройдёт. Даже самые страшные раны могут зарасти, а шрам на месте их уродливый послужит напоминанием.

— Аки рассказал мне, что ты переболел чумой, — сказала утром Зарипа, когда пришла кормить орка. На ней сегодня опять был смешной платок, и неаккуратный светлый хвост из коротких волос выбивался оттуда пучком.

Она, кажется, очень хотела сказать что-то ещё, но промолчала; орк забрал у неё тарелку потом и стал есть сам.

— Я слышала, в деревнях у каждого орка есть волк, а дети ездят на кабанах, это правда?

Орк посмотрел на неё странно сначала, а потом усмехнулся коротко:

— У меня не было своего волка. Все гарны живут в псарнях и на них можно ездить, но только по какой-то нужде, а дети у нас на кабанах не ездят, — орк улыбнулся, — они седлают щенков, чтоб те сразу привыкали к оркам. У вас же есть псарни за городом, — вспомнил Дур’шлаг.

— Откуда ты знаешь?

— Я был там, — орк пожал плечами и притих.

— Что-то случилось?

— Вспомнил кое-что.

— И что же? Если можно, — эльфийка украдкой взглянула в окно. Багровое солнце медленно уползало вниз, и розовый яркий свет залил палату, где ютился Дур’шлаг и ещё пара человек. Кто-то уже уснул, а кто-то, кажется, грел уши, и Зарипа посмотрела на него грозно, отчего тот демонстративно уткнулся в свою книгу.

— Я был в этом месте со своим другом. Как я и говорил, он, наверное, думает, что я мертв или где-то бродяжничаю за Стеной.

— Стена, — задумчиво произнесла Зарипа, — вы были за ней, да? Тебе там понравилось?

— Не очень. В Виндбурге было холоднее, чем у нас, там не было ничего интересного, — орк сложил руки в замок и опять затих, Зарипа пыталась что-то спросить, но орк сказал, что устал, хоть и не очень убедительно, но Зарипа все равно от него отстала.

На следующий день больным разрешили погулять и гордая орава из солдат и прочих выбралась наконец из госпиталя, разбежавшись. Зарипа вывела Дур’шлага на улицу, и орк присел на скамейку. Эльфийка присела рядом с ним, и из-за угла выбежал рыжий пёс, мигом улёгшийся рядом с женщиной на скамейку.

Он вилял хвостом туда-сюда бешено и смотрел на неё своими жёлтыми глазёнками, тыкаясь влажным розовым носом ей в ладонь. Орк заинтересовался псом и протянул ему руку тоже, и животное, принюхавшись, лизнуло ему руку сначала неловко, а потом спрыгнуло со скамьи и закинуло передние лапы ему на колени, привстав.

Дур’шлаг улыбнулся и затрепал пса по макушке, что-то приговаривая.

— Это твой пёс?

— Да, — сказала Зарипа. — Я знала, что ты ему понравишься, — говорила эльфийка, даже не смотря на собаку.

Орк продолжал наглаживать пса, и тот вилял хвостом радостно, пока не метнулся с места, куда-то убежав.

— Кажется, нужно почаще приводить его сюда, — задумчиво произнесла эльфийка, вперив взгляд куда-то на город, что раскинулся снизу.

— Почему?

— Всем нравятся собаки, — она оглянулась на пса, который уже нашёл, с кем поиграться, — даже тебе.

Орк пожал плечами растерянно и огляделся. Лето быстро прошло, он поймал себя на мысли, ветер холодный дул с моря и листья оранжевые перемешались где-то снизу с тем, что осталось от яблок. Сверху хорошо было видно, как перестали цвести деревья с ярко-красными листьями в Карфагене и стали просто розовыми, было видно, как обсох плющ, залезший на дома, и дождь моросил изредка холодный, что орк укутывался получше в плащ.

Орк рассматривал молча фигуры, снующие туда-сюда по дороге. У них были дела, а ему скоро придётся уйти обратно в госпиталь и дожидаться следующего дня. Жаль, что он не умеет читать. Столько книг было в библиотеке госпиталя, но он не мог взять ни одной.