День был холодным. Зарипа сегодня должна была всю ночь провести в госпитале и заранее подготовилась к почти бессонной ночи, вздремнув днём. Женщина погладила рыжего пса на прощание, прикрыла калитку и направилась вниз по дороге.

По пыльным улицам лениво ползли лучи заходящего солнца — медно-розовые, они заливали гонтовые крыши домов, освещали яркие цветы на подоконниках деревянных эльфийских жилищ, они светили в окно пекарни, откуда доносился запах свежей выпечки. Впереди возвышались ворота к оргкомитет-району, и эльфийка поморщилась.

Холодок прошёл по спине, когда она прошла через них. Тут до сих пор словно буйствовала орочья чума, улицы по большей части были пусты, и только орчонок-беспризорник изредка выглядывал из-за угла. Вскоре, впрочем, Зарипа поняла, почему на улицах было так пусто: у обелиска стояла огромная толпа орков и пела свои заунывные, на первый взгляд, песни. Ей никогда не нравилось, как орки поминали умерших.

Всего-то старый орк стучал мерно в барабан и пел что-то на своём языке. Тихо и сипло, будто молился.

Остальные подпевали изредка, покачивая головами в такт, пока солнце все продолжало опускаться и пока лиловые сумерки не ступили на землю.

Первым делом Зарипа проведала солдат. Они были рады её видеть, но только один из них, орк, жаловался, что его не выпускают из госпиталя на праздник.

— Спина больная, говорят! Но орк ли я, если не чту предков, не чту героев своего народа? — орк опять подскочил, и Зарипа еле сдержала улыбку.

Пошла к Аки.

— Почему не отпустили орка? — поинтересовалась женщина, присев рядом.

— Он больной, чего отпускать, покалечится только больше, — эльф пожал плечами.

— Не только орки чтят свою культуру, помогать нужно всем. Я могу сходить с ним и Дур’шлагом, — сказала Зарипа, не думая, а потом осеклась.

— А за больными кто следить будет?

— Как будто у нас мало лекарей. Мы быстро, не будем задерживаться.

— Нельзя, — сказал Аки, — Дур’шлагу точно.

— Мы поможем ему дойти; я уверена, после нахождения на свежем воздухе ему станет лучше. Все будут довольны.

Аки прищурился, раздумывая.

— Недолго. Я никому не расскажу, но если придёте поздно, сами виноваты. Костыли в том же самом месте.

Зарипа улыбнулась и вышла из комнаты.

— Ты хочешь на улицу? — спросила женщина Дур’шлага, присев на корточки рядом с его кроватью.

Юноша посмотрел на неё как-то странно, потом на довольного орка в проеме с костылями в руках и неуверенно помотал головой.

— Я обещаю, тебе понравится, мы чуть-чуть прогуляемся, чтобы ты смог немного размять мышцы. Я ведь знаю, что они у тебя совсем ослабли.

— Нет. Я не пойду, — орк отвёл взгляд.

— Совсем чуть-чуть, правда, — Зарипа почти сдалась и улыбнулась орку так по-дурацки, что юноша смутился и попытался встать. Орк вручил ему костыли, придерживая первое время.

Дур’шлаг с трудом перемещался, вообще не опираясь на больную ногу. Рукам было непривычно, и он содрогался, направляясь вперёд маленькими шажками.

— Давай-давай, — подбадривал его орк с сединой в висках.

— В этом нет смысла, — кряхтел Дур’шлаг недовольно, пока перед ним не открыла дверь Зарипа.

— Во всем есть смысл, мальчик, — ответил ему солдат и двинулся вперёд, прям на тропинку от госпиталя.

Внизу раскинулся город: робкие огоньки, огромный кострище в оркском районе, домики. И он видел каждый как на ладони, мог разглядеть каждое окошко, каждую повозку, запряженную лошадью. Они прошли через небольшой сад с яблонями, где трава вся была украшена уже упавшими темно-красными плодами, кое-где раздавленными, кое-где полусъеденными.

В траве невысокой и жёлтой блуждали светло-зеленые огоньки, и к лампадам стремились пушистые серые мотыльки. Дур’шлаг спускался вниз почти без помощи и спросил потом внезапно:

— Куда мы идём?

— Туда, — показала на кострище тонкой рукой Зарипа. — Помнишь, я рассказывала тебе об обелиске Дуротана? Сегодня орки чтят его память.

— Зачем? — нахмурился орк и остановился.

— Вдруг тебе станет легче. Просто вдруг ты почувствуешь что-нибудь. Я не буду тебе мешать.

— Давай, мальчик. Духи всегда с нами, даже если ты не ощущаешь их присутствия.

Молодой орк вздохнул, но пошёл дальше. Он так давно не был на улице, так хорошо было дышать прохладным, чистым воздухом, ему стало чуточку легче, на самую крупицу, но как она ощущалась в его разбитом теле, Дур’шлаг никогда бы не смог описать.

Они свернули на короткую дорогу, по которой обычно и ходили все те, кому нужна была помощь, и быстро оказались в городе, сразу в оркском районе. В воздухе повис сладко-горький запах трав, и так непривычно пусто было на улицах, ни единого огонька, только красное пыльное марево на горизонте, где жгли костёр.

Они подошли к толпе, и Дур’шлаг обернулся к эльфийке, она улыбнулась криво и куда-то исчезла. Что же. Юноша уставился в толпу и понял, что слышит лёгкое постукивание.

Солдат взял его за руку и отвёл в сторону, просто камень, подумал сначала Дур’шлаг, стараясь разглядеть хоть что-нибудь из-за голов тех, кто облепил маленький кусочек площади. Их было так много, он видел женщин, мужчин, стариков и детей. Все пришли, правда все пришли сюда, каждый зачем-то сюда притащил частичку своей души, понял орк. Зачем?

— Погиб от тех, кто должен был спасти.

Вот оно что.

Толпа немного расступилась, и Дур’шлаг увидел сначала длинный камень, а потом и бюст. Орк в шкуре волка, морда волчья так плотно ложилась издалека на его лицо, что оно больше всего напоминало разинутую пасть, но юноша подошёл ближе к голове из черного камня, впитывающего в себя все тепло, и удивился тому, какое простое было у этого орка лицо. Не расчерченное шрамами, мягкое, но волевое, такое… настоящее.

Впрочем, ничего ему этот мертвый сказать не может, но за него говорил народ, что помнил его подвиг. Каждый, кто пришёл сюда, сделал это искренне. Никто не болтал, не сновал туда-сюда, даже дети с благоговением смотрели на престарелого шамана, напевающего свою длинную песню.

И орк стоял рядом с ними, скоро позабыв о боли, что сковывала его тело. Дур’шлаг не понял, как так получилось, но скоро пил со всеми сладкий мёд из одной кружки и заедал запеченными яблоками. Даже несмотря на его неудобное положение, за маленьким столиком Дур’шлагу нашли место, и солдат встал довольный рядом с ним.

— Здесь всегда так было? — спросил Дур’шлаг, когда все начали тихо переговариваться, а кто-то и вовсе начал уходить домой, уставший.

— Только после орочьей чумы начали так делать.

— А ты, ты ведь солдат, да? Ты стоял на стенах?

Орк переспросил и кивнул.

— И, представь, что ты потерял свою семью, за что ты бы дрался? — спросил Дур’шлаг, немного отпив из кружки.

— За орков. За себя, в конце концов. — Орк вздохнул. — Что бы нам ни говорили, все эти великие цели… я никогда не был к ним близок; может, ты не поймёшь, но когда не за что драться, нужно драться за себя. Вот и все.

Дур’шлаг кивнул. И увидел Зарипу в толпе.

— Нам нужно идти, — сказала она чуть слышно, и Дур’шлаг сразу поднялся.

В госпиталь шли торопливо, жадно дыша сладким, уже совсем холодным воздухом, и Дур’шлаг свалился сразу в кровать и уснул.