Следующие дни были легче. Было легче видеть солнце, было легче видеть Зарипу, есть проще было, и тело хоть ломило, но он не чувствовал себя таким бессильным перед болью.

Вот она опять пришла, присела рядом.

— Вижу, тебе лучше, — сегодня на ней не было смешного белого платка, только серая рубашка, так похожая на стаховскую, и длинная коричневая юбка.

— Да.

— Как чувствуешь себя здесь? — Зарипа подала орку что-то сладкое, на дне плавали ягоды.

— Я был в Карфагене. Не здесь, но город видел.

— Я больше про госпиталь, но если так… В каких местах ты бывал? Приходилось видеть обелиск Дуротана? — вечернее солнце переливалось на её жёлтой коже.

— Памятник, что ли? — спросил юноша, поставив стакан на столик. — Не видел его, кто это?

— Ты правда не знаешь? Герой оркского народа — Дуротан, был первым, кто решил противостоять тому, кто узурпировал трон три века назад.

— Что сделал? — орк нахмурился.

— Незаконно присвоил себе, — ответила Зарипа. — Я мало что знаю о тех временах, но величие обелиска, что ему воздвигли, безо всяких сомнений внушает благоговение перед его подвигом. Очень странно, что ты о нем ни разу не слышал.

— Я из деревни, — сказал орк, — у нас там свои захватчики власти.

— Что за деревня?

— Свитьод. Я там родился.

— А как оказался здесь? — спросила эльфийка и сразу замолкла, как только увидела исказившееся лицо Дур’шлага.

Оба молчали, пока орк не сказал:

— Я устал.

— Поняла. Тогда отдыхай, Дур’шлаг, — сказала Зарипа и побрела к выходу, растирая пальцами лоб.

Зарипа спустилась на низкую скамейку у двери. Сегодня ей поручили узнать, как этот орк оказался в море вместе с потонувшим кораблём и его экипажем, и у неё опять ничего не получилось. Как бы она ласково с ним ни говорила, как бы ни старалась угодить, как бы искренне его ни одаривала улыбкой, он был колючий, как ёж.

Эльфийке почему-то так тоскливо становилось, когда она на него смотрела. Он орк, думала Зарипа, должный быть сильным духом, телом и умом, он должен быть как из стали холодной, об которую обжигаешься при прикосновении щекой, но он почему-то не похож. Он деревянный. Он не мог быть тем, кто обстреливал стены, и ей полегчало от этой мысли.

Ведь она видела их — орков Барки. И видит каждый день — гордых, таких похожих друг на друга со своей идеальной осанкой, со своей толстой шеей, со своим длинным конским иссиня-черным хвостом на голове, у них плечи широкие, а ноги стройные, как у кочевых орков, что на гарнах только ездят по пыльным степям.

Они ей казались дикарями, теми, кто больше животное, чем человек. Она слышала, Вольфганг объединил много племён, и в том-то и было дело, это были племена, со своими кланами, как орки говорят, большая часть из них не видела городов, как Карфаген — красивых, величественных, поэтому они и не чувствовали ничего, когда видели, как рушатся древние стены.

Но поэтому они и побеждают и будут побеждать дальше. Орки выйдут из-под оккупации, и Зарипа была бы рада этому, но почему-то не чувствовала ничего, кроме нарастающего желания искусать губы. В Карфагене орки ей казались другими, они работали в шахтах, они были кузнецами, да, они были так же сильны, так же много в них было мощи и желания действовать, возвращать все своё, как тогда, когда они обрушили шахты. Но сила эта в них шла только на пользу тому обществу, где они жили, и Зарипа была довольна; теперь же ее окружают воины, надышавшиеся пылью и хлебнувшие горячей крови.

Они страшные, и Зарипа не хотела с ними пересекаться. Вот и все.

Дур’шлагу сегодня было тоскливо, сам не знал отчего. В палате весь день было пусто, и он лежал, вздрагивая изредка от резкой боли в спине. Экипаж давно бросил попытки с ним заговорить, и орк лежал большую часть времени, грея уши иногда рассказами моряков. Как он узнал, флот был военный и плыл из какого-то там города в Карфаген, а потом… Потом орк уснул странным вязким сном без сновидений и проснулся вечером, когда его затрясли чьи-то мелкие руки.

— Эй, — он увидел Зарипу, её жёлтое лицо и светло-зеленые глаза, мутные в потемках, — тебе сегодня спину мазали?

Орк сначала задумался, помолчал немного и кивнул, вспомнив, что днём к нему приходили лекари.

— Нужно ещё раз, поворачивайся, — орк перевернулся аккуратно набок, и эльфийка задрала его длинный кафтан, уставившись на синюю полосу позвоночника. — Скучаешь по родителям? — спросила потом эльфийка грустно.

Дур’шлаг ничего не ответил. По комнате разлился запах мелиссы, можжевельника и горчицы.

— Что-то случилось?

— Нет, — ответил орк, и Зарипа спустя некоторое время опять заговорила:

— Нет ничего плохого, чтобы скучать по родителям. Мои мать с отцом живут в соседнем с Карфагеном городе, и когда я узнала, что Барка и его осадил, — эльфийка замолчала.

Орк вообще не двигался, и она тронула его легонько за бок. Спит, похоже, ну ладно. Пусть отдыхает. Зарипа забрала мазь и вышла из палаты.

Дур’шлаг глубоко вздохнул, спрятался лицом в подушку.

Родители. Что он забрал от своих родителей, что им взамен отдать успел? Не долг ли в этом каждого ребёнка? Помочь им, когда они сами как дети, растрепанные, растерзанные, не в силах сказать тебе что-нибудь, но ты их по-кровному только чувству понять способен сразу. Не нужно слов.

Сколько мама бессонных ночей провела, выкармливая его? Илва надеялась, что сын её станет… он не знал кем, он не знал, чего мама хотела, не знал, что папа так охотно в нем заложить пытался. Как будто не свой, как будто ничего не вобрал от них совсем. Пустой. Ничейный.

От кого он тогда родился?

Не от Баала ли? Все в нем воплощением было, и Дур’шлаг бы смог поверить, что вобрал от него эту кипу грязных чувств. Впрочем, вырастил его не Баал, он знает отца, хоть чуть-чуть, но смог ему в душу заглянуть тогда, когда встретился с ним после разлуки. Он его отец был, вот что он тогда понял. А он его сын.

Ула. По ней он тоже скучает.

И друг его, тоже где-то. Может ли он спать спокойно, может ли дальше терпеть? Не гнобят ли чувства его тело? Не гнут его, не ломают, не рвут на части разве? Но сошьет ли заново хоть что-нибудь, или поздно уже? Или труп он, но этого не знает?

Не сращивают кости, размолотые в труху, пора запомнить, пора учесть свои ошибки, но он заново падает в ту же самую яму, совсем ослепший от горя, и ничего дальше не происходит. Судьба ему не разрешает сдаться.

И щеки горят постоянно, и руки в кулаки сжимаются, и спрятаться хочется, когда Зарипа к нему приходит опять, и он хочет накричать на неё, чтоб уходила, но разве может он продолжить травить других людей? Разве может он позволить себе ещё раз заставить кого-то расстроиться?

Она опять садится рядом с ним, как надсмотрщик в тюрьме, и орка бьет крупная дрожь, он смотрит долго на неё своими черными в полумраке палаты глазами и хочет ей что-то шёпотом сказать, но голос пропал как будто, но она все ждёт и ждёт, и орк срывается.

— Что ты скрываешь? — спрашивает она тогда тихо, и орк скалится.

— Я не вор и не солдат, Зарипа, но я совершил страшный грех. Я не могу молчать, когда ты раз за разом спрашиваешь меня о чем-то. Я устал… мне страшно говорить, — у Дур’шлага голос глухой, как треск поленьев.

Зарипа молчит немного, потом спрашивает все-таки, перешагивая в себе через что-то:

— Что ты сделал такого, что тебе страшно говорить?

— Не знаю, сможешь ли ты понять, знаешь ли ты орков так хорошо, чтобы догадаться, — орк глубоко вдохнул. — Я оказался в море по своей воле и не помню, как оказался тут. Вот и все, — он отвёл взгляд.

— Почему? — спросила шёпотом Зарипа.

— Это долгая история.

— Ничего в жизни не стоит больше её самой — так мне всегда говорили, — сказала Зарипа, опустив голову. — И тут я вижу тебя, — нахмурилась эльфийка. — Даже полумертвая собака борется за жизнь, даже рыба пытается слезть с крючка, и человек… орк превращает свою жизнь в пыль.

— Раз уж ты знаешь о моем позоре, я расскажу тебе. Но не сегодня, — Дур’шлаг тряхнул головой, — завтра.