Долго тянулись дни. Кто-то из орков умирал, а на его место клали нового больного. Дур’шлаг больше не хотел знакомиться с ними, просто молча прижигал им струпья на коже, поил настоями и делал компресс.

Кажется, измождённые бурые лица начинали его раздражать, но Дур’шлаг продолжал исполнять свои обязанности в полудрёме, словно танцуя, проделывая одни и те действия.

Делать компресс — выжигать на лбу клеймо позора.

Прижигать струпья на коже — отравлять не только сердце, но и душу.

Поить настоями — заставлять пить кровь ненавистного Бога.

Мыть пол — пытаться смыть то, что высечено в камне.

Опять кто-то умер, опять разведут костёр, и кажется, скоро орки посереют, напитаются пеплом.

Дур’шлаг смотрел в окно в общей комнате: на улице ничего не происходило, лишь моросил дождь. Маленькими капельками он бил по стеклу, и орк смотрел на то, как капли сливаются и медленно ползут вниз.

Когда дождь кончился, так и не успев начаться, Дур’шлаг присел на край кровати и уже собирался вздремнуть, как в комнату ворвался высокой эльф — тот же, что помогал раздевать больных — и радостно проговорил:

— Та женщина, которая постоянно хватала тебя, выздоровела, хочешь проверить её? Она сейчас лежит со здоровыми, мы её обследовали.

Дур’шлаг молча кивнул и, одевшись, вышел на улицу, направляясь к небольшой пристройке, которая раньше служила псарней. Внутри стояло несколько кроватей, две из которых были заняты. Дур’шлаг подошёл к той, что была занята женщиной, минуя чан с водой и небольшой столик со стулом у входа.

Она спала, и Дур’шлаг невольно вперился взглядом в её изуродованную язвами шею и задумался: а так ли это важно, если она жива? Орк не знал, сколько простоял рядом с её кроватью, но она проснулась, потянувшись рукой за кружкой воды, и Дур’шлаг первый протянул питьё ей.

— Привет, — Дур’шлаг остановился, — как чувствуешь себя? — Он забрал кружку из её рук.

Женщина немного помолчала, а потом сдавленно проговорила:

— Всё нормально. Спасибо за помощь. — Дур’шлаг почему-то ожидал увидеть в её глазах какое-то просветление, волю к жизни или надежду, но, кажется, там было совсем пусто.

— Тебе есть, куда идти?

— Есть, только есть ли теперь смысл в моем жилище? — женщина вздохнула.

— Почему нет?

— А есть ли смысл волочить своё существование дальше, если всё самое важное у тебя забрали?

Дур’шлаг хотел возразить, сказать что-нибудь ободряющее наряду со словами эльфов или людей, с которыми он работал, но которые не могли понять и почувствовать то, что ощущали орки.

Смысла нет, кивнул себе Дур’шлаг и вышел из здания.

Смысла нет.

Действительно нет, ведь если можно было бы возвращать мёртвых к жизни, то разве побрезговали бы этим воспользоваться?

А цепляться руками, зубами и ногтями — разве не путь?

Больное, наверное, ломать руки, зубы и ногти ради чего-то эфемерного.

Опять нужно следить за живыми трупами, и, когда в очередной раз он прижигал язвы, его стошнило. Он немного постоял, убедившись, что больше ничего не случится, и вымыл пол, морщась от сладковатого запаха.

Опять ночь ступила на землю, тёмная и непроглядная в своих чёрных улицах без фонарей, мрачная в стонах голодных и больных, как стрела, пущенная в темноту, как крик в спину того, кого нет. Россыпь холодных звёзд окрасила небо, и Дур’шлаг, горячий, но пока что не чувствующий жара, смотрел в окно общей комнаты, стараясь рассеять скуку и прогнать полудрём после бани, ведь сегодня он будет работать в ночную смену.

— Бурый ты какой-то, — человеческая женщина-врач приподнялась на локтях в кровати и достала из ящика термоскоп, подзывая к себе жестом.

Вода в нём особо не поднялась, но женщина чувствовала жар под ладонями и, решив, что не стоит ждать, пока Дур’шлагу станет хуже, попросила его раздеться. Пока орк сидел на кровати, женщина щупала его ноги и постоянно спрашивала, больно ли ему. То же самое она проделала и с шеей, но Дур’шлаг не знал, что чувствует, и это его раздражало. Где-то вообще было щекотно, и он стискивал зубы, чтоб не улыбаться, но врач его прервала вопросом:

— Ты ведь не заходил к лёгочным больным?

Орк помотал головой, и женщина цокнула:

— Значит, кто-то на себе принёс. Ты кашляешь?

Дур’шлаг опять помотал головой.

— Оставайся здесь, пока мы не будем тебя класть к другим больным, мест нет, — она вздохнула. — За тобой поухаживает Аки.

Орк вспомнил того высокого эльфа и кивнул головой. Мысли у него все перемешались, и в сердце защемило так, что похолодели руки; он был готов вскочить, побежать куда-нибудь подальше от этих чумных, лекарей — не орков, но не мог пошевелиться.

Упустил ли он что-то?

Судьба ли с ним так поступила?

Дур’шлаг прилёг на кровать. Дорога его, видимо, была устелена не только камнями, но ещё и кровью: иначе что ещё блестит у него перед глазами?

Больно.

Ломит кости и болят мышцы, хочется выть: почему он должен умереть после того, как помог стольким людям драться с Судьбой? Почему после великого триумфа падает на колени от боли?

Почему море, что он видел, не подарило ему ничего, кроме страха, сковывающего сердце?

Почему жизнь не сияет у него в груди как угли в горне?

Угли в горне жарят, спекают так, что к телу липнут простыни, что пот градом льётся и хочется пить, но вода не утоляет жажду, а лишь усиливает. В горячке он видит озеро.

Не солёное.

Поросшее камышами у берега и сочной зелёной травой. В тени, под сосной купаются женщины, разговаривают о чём-то и брызгаются, волосы у них липнут к шее и спине, и они устремляются к берегу. На нагретую солнцем траву, слушать жужжание пчёл, перелетающих с цветка на цветок, и шуршание листвы позади.

Когда под веками всё светится розовым, он видит одну из тех женщин, что купались в озере, верхом на черном драконе из человеческих сказок. Чешуя его отливает серебряным, и он расправляет крылья, мотнув рогатой головой и высунув синий язык. Клыки его, острые и желтоватые, могут прокусить дерево, но дракон, засопев, когтистыми мощными лапами отталкивается от земли и взмахивает крыльями.

А он всё стоял и смотрел в своё мутное отражение в воде.

Когда Дур’шлаг открыл глаза и увидел деревянный потолок, его потряхивало, и он, не в силах сжать кулак, вздохнул, пытаясь собраться, чтоб встать. Но сил так и не прибавилось, и орк остался лежать в постели, укутываясь в мокрую простынь. По телу бегали мурашки, а он всё продолжал потеть, не зная, что сделать. Кожа у паха и шеи болезненно ныла, и Дур’шлаг даже не хотел смотреть туда, ведь он уже видел эти непонятные наросты, похожие на большие мозоли, он видел, как они гниют, как белёсая жижа течёт из них, и как воняет гноем, когда эти раны прижигают, а может это

были и не наросты, а редкая чёрная сыпь?

Отвратительно.

Разве можно так сильно любить живых, чтоб помогать тем, кто так сильно похож на мёртвого?

В комнату, аккуратно отворив дверь, вошёл высокий эльф, с собранными светлыми волосами и чашкой: по запаху в ней была мазь. Аки присел на край кровати и поздоровался:

— Привет, — он вздохнул, глядя на бурое лицо Дур’шлага, — пить хочешь?

Орк помотал головой.

— Подними руки, — эльф взял Дур’шлага за руку и осмотрел подмышки, бубонов там не было, и он улыбнулся. — Хорошо, что тебя вовремя лечить начали, так шанс выздоровления гораздо выше.

Пока эльф втирал пахучую мазь в наросты, он продолжал разговаривать с Дур’шлагом:

— Я слышал, богатые орки начали жечь серу с ладаном на улице, вонь ужасная, ещё и пеплом воняет, трупами. Бедняки сапоги жгут, пахнет кожей палёной. Это выпьешь? — он рукой указал на бутылёк с жидкостью у прикроватного столика, которого раньше орк здесь не видел. — Если тебя затошнит, постарайся не блевать и лучше допей потом.

Кстати, пару дней назад сюда приходила эльфийка, сказала, что Ирилой зовут.

Дур’шлаг встрепетнулся, услышав знакомое имя, и сиплым голосом спросил:

— Что она сказала?

— Что твой друг очень волнуется о тебе, она ничего передавать не просила, просто узнавала, как ты себя чувствуешь. — Аки скинул одеяло с орка и принялся мазать маленькие наросты на внутренней стороне бёдер. — Они денег принесли для тебя.

Дур’шлаг кивнул, хоть особого облегчения это не приносило, но он хотя бы знал, что о нём не забыли.

— Полежи пока, скоро еду на кухне сделают. — Эльф забрал оставшуюся мазь с собой и вышел из комнаты.

Скоро Дур’шлагу стало скучно лежать, и он, покачиваясь, подошёл к окну, плюхнувшись на раму. На серой улице сновали серые духи. Ничего нового, кроме того, что костров стало ещё больше, и светлое дневное небо заволакивал чёрный густой дым.

Даже сквозь стекло орк чувствовал отвратительный запах жжёной серы и кожи, ладан же горьким послевкусием оседал на языке, и Дур’шлаг поморщился, стараясь больше не дышать этим, и ушёл к полке с книгами. Читать он не умел, так что просто рассматривал символы на бумаге. Среди книг он нашёл одну с картинками и решил взять с собой.

Пролистав несколько желтоватых страниц, он увидел перевёрнутый рисунок эльфа, который бы так и остался перевёрнутым, если бы Дур’шлаг не покрутил книгу в руках. На следующей странице были зарисовки каких-то инструментов, более всего напоминавших ножи. Он бы и дальше продолжил рассматривать аккуратные рисунки, если бы у него резко не заболела голова, и Дур’шлаг бы не уткнулся лицом в подушку.

Больно было так, что Дур’шлаг невольно представил, как кому-то камнем разбивают голову, сначала рана кровоточит, а потом на этом же месте череп даёт небольшую трещину, по которой продолжают бить. Осколки впиваются в кожу, волосы багровеют, и всё больше вместо треска слышится хлюпанье, отчего-то не прекращающееся даже спустя час.

И во сне встретила его пустота.

Холодная, как приливающие волны.

Колючая, как осколки.

Горькая, как дым.