По помещению гулял сквозняк, стучали двери и ставни, петли их протяжно скрипели, подражая мучившимся в лихорадке оркам. Дур’шлаг вновь обмакивал бинт в уже мутную воду и прикладывал к горячему лбу оркессы, которая постоянно хватала его за руку и прикладывала к своей груди, спрашивая, бьётся ли у неё сердце.

Дур’шлаг всегда отвечал, что бьётся, и поил её отваром из полыни. Хоть он здесь и был всего лишь пару дней, но работал с утра до ночи, стараясь помогать больным. Люди и пара эльфов заставляли его есть и отдыхать, а также менять повязку на лице и перчатки, смирившись с тем, что орк не уйдёт. Ведь сколько Стах его ни уговаривал, а Ларс говорил, что он непременно заразится и умрёт, Дур’шлаг стоял на своём и вновь под покровом ночи окольными путями отправлялся в длинный дом, который сейчас служил оркам оплотом.

Кажется, кого-то из орков стошнило, и лишь то, что помещения всегда проветривались, помогало избавляться от смрада. Ноги у Дур’шлага опять заныли так, что ему захотелось упасть на пол и уснуть хотя бы ненадолго, но он лишь присел, вглядываясь в щели между досок. В помещении царил полумрак, потому что орки жаловались на солнце, так что лишь несколько тусклых лампад зажигали по углам комнаты, и свет их, неровный и грязно-жёлтый, плясал на стенах, искажая ровные силуэты врачей и добровольцев.

Хоть больные и были переодеты в свободные сорочки, снимать с них одежду всё равно было сложно, так как некоторые начинали сопротивляться: вот и сейчас мужчина, которого Дур’шлаг попросил опустить голову, чтоб расстегнуть одну-единственную половицу, грозно зарычал и начал отмахиваться, стараясь попасть ему в лицо.

— Ты вор! Ты украл мой скот! — тяжело дыша, приговаривал больной, растирая себе лоб.

Дур’шлаг лишь вздохнул. Разве может орк видеть то, чего нет? Почему его окружают живые трупы с видениями? Пока Дур’шлаг тонул в зловонном болоте, его как только мог мягко отвёл рукой в сторону высокий эльф, приговаривая, что вор ушёл и теперь тот может просто отдать свою одежду на стирку.

Сплюнув, орк быстрыми шагами направился на улицу. Двор был огорожен невысоким частоколом, и Дур’шлаг всё равно мог лицезреть высокие столбы чёрного дыма над посеревшими от пепла домами и дорогами, слышать вопли сжигаемых заживо орков, которых приносили в жертву.

Дур’шлаг хорошо мог себе представить, как ту небольшую нагую фигуру, привязанную к столбу по за руки и ноги, поедает пламя, как надуваются волдыри на коже и лопаются, как воняет палёным мясом и волосами, как от боли нечеловеческим ревом вопит и извивается, словно змей, сдирая обугленную плоть со спины и запястий.

Он мог слышать, нутром чувствовать, как орки добровольно отдаются в рабство, как всё оркское у них рабство и забирает, оставляя лишь то, что есть в них от животных — отчаянную борьбу за жизнь.

Борьба за жизнь — грязь под ногтями, хоть орки и должны тщательно следить за гигиеной.

Борьба за жизнь — пушинка в небе, подхватываемая ветром.

Борьба за жизнь — скулящая собака, зализывающая раны.

Борьба за жизнь — борьба ради борьбы, ради бессмысленной жизни.

Борьба за жизнь — агония умирающего в огне, агония хватающегося за разрубленную трахею, агония того, кто ещё не готов умереть, но принял неизбежность смерти.

— Хватит сидеть здесь, — к камню, на котором сидел Дур’шлаг, приблизилась человеческая светловолосая женщина, которая была одним из врачей. — Пойдём, если не хочешь мучиться в лихорадке как те, кому ты вызвался помогать.

А стоит ли их жизнь таких усилий?

Стоит ли вообще чего-то жизнь, которая так легко и внезапно может оборваться?

Дур’шлаг вздохнул тяжело и приподнялся, направляясь к пристройке длинного дома, где сейчас жили врачи и добровольцы. Внутри места хватало лишь на дюжину кроватей, а всё остальное — умывальник и бочка с щёткой для стирки — стояло в небольшом коридоре.

Та же светловолосая женщина принесла Дур’шлагу настойку из чеснока и мёда с травами, от одного лишь запаха которой кружилась голова, но орк выпил всё залпом и присел на свою кровать. Сегодня он сможет поспать, но сначала ему предстояло помыться в бане, так что отмывать всю сажу со стен и проветривать придётся ему.

Конечно, были бани с дымоходами, которые первыми придумали эльфы, но сам длинный дом, пристройка и баня были далеко не новыми, так что Дур’шлагу приходилось довольствоваться тем, что есть, и тряпкой с щёткой соскабливать чёрную сажу со стен. Она забивалась под ногти и липла на вспотевшее тело, хотелось уже поскорее помыться, и когда всё было закончено, орк просто лёг на самую верхнюю скамью и закрыл глаза.

Так тепло.

Пахло травами, что висели на стенах: полынью, можжевельником, ромашкой и ещё чем-то, что Дур’шлаг не смог различить. В бочке рядом с печкой стояла нагретая вода, и орк принялся поливать себя из ковша: тёмная, чёрная вода полилась на пол, и, смыв с себя сажу, орк вновь лёг на скамью, охлаждая сухие, горячие доски. Горячий воздух обжигал ноздри, и Дур’шлаг старался не делать слишком глубоких вдохов.

Ещё немного полежав, прикрывая лицо рукою, он поднялся и скинул одежду, лежащую на нижней скамейке, в бадью, налил туда жидкого чёрного мыла и принялся полоскать. На руках у него после этого остались серые пятна, и он вылил грязную воду на пол. Та полилась в щели между досками, а за ней уже и более светлая вода. Вещи он положил сушиться на печь.

Для мытья он использовал серое мыло: оно не так сильно разъедало кожу и не оставляло пятен, хоть иногда на нём и можно было встретить пятна от сажи. Голову он помыл этим же мылом и срезал большую часть чёрных волос, доходивших до плеч: теперь они лишь неровными прядями прикрывали уши. Хорошо вытеревшись, он надел уже высохшую одежду и вышел из бани.

Уже совсем стемнело, и никто не зажигал фонари в карантинном районе, отчего весь город погрузился во тьму, лишь маленькие, тусклые лампады горели в окнах, и всю мёртвую тишину изредка прерывали стоны тех, кто спал на улице, и те, спрятавшись под мостом или в канаве, спали вместе, деля все, что у них осталось: нагретую телом землю.

Дур’шлаг вернулся в общую комнату и, вновь выпив какую-то другую настойку, более сладкую, которую зажевал сухарём, пока та же женщина-врач не видит, лёг в чистую постель и сражу же провалился в сон без сновидений: по крайней мере, ему так казалось.

Тёплый песок на губах, во рту хрустит, и Дур’шлаг выплюнул его, поднимаясь.

Бескрайняя белая пустыня.

Он — одна из песчинок.

Маленькая, не имеющая смысла, ведь без неё ничего бы не поменялось.

Его подхватил горячий ветер и понёс далеко-далеко. В вечном полёте он смотрел на песок, который, как море, двигался, подражая волнам. Через целую вечность он увидел горы — серые хребты, усеянные снегом, от которых, однако, Дур’шлаг не чувствовал холода, будучи песчинкой. Потом последовал лес, пахнущий хвоей и сырой землёю, вскоре он увидел небольшие домики, присыпанные снегом, как горы, что он видел вечность назад.

Он чувствовал себя таким старым и молодым одновременно, как младенец и как горный кряж.

Как свежий росток и засохший мох на булыжнике.

Как мать, поедающая своё дитя.

Небо стало землёю, и Дур’шлаг полетел вниз. Стремительно, со свистом. Уже готовясь услышать влажный хруст собственных костей и ощутить, как рёбра впиваются в лёгкие, орк упал в снег и понял, что совершенно голый, кожу обдало морозом, и по телу побежали мурашки.

Так холодно.

Он уже не чувствует пальцев на руках и ногах, дрожит, как лист, подхватываемый в вихре, лишь тёмные деревья и ветви сосен, укрытые толстой, подледеневшей шапкой снега, прятали его от ветра.

Ступая в снег и проваливаясь по колено, он желал лишь прийти хоть куда-нибудь, но деревья всё продолжали возвышаться над ним, а силы — покидать тело. Кости ломило от холода так, что хотелось выть, но Дур’шлаг всё продолжал идти, пока не упал в снег, прикрыв глаза.

Его будто покачивало, и так зажгло в груди, словно огонь съедал его изнутри.

Перед глазами пульсировали точки, разливаясь кроваво-красным, в холодной тьме, казалось, он никогда не почувствует тепла и не увидит света.

Но лес возвышался перед ним, и он смотрел на такие похожие друг на друга деревья и слышал, как хрипит его мама в соседней комнате.

Заливается кашлем, сухим и надрывным, словно крик.

Он слышит, как бьётся тарелка, в которой его папа смачивал бинты, и как тихо потом становится. Как тишина чёрной водой заливается ему в уши.

Как сжигают её труп на погребальном костре, и как он плачет, громко, как слёзы становятся холодными, и как жар от костра совсем не греет.