Сейчас он в Карфагене, опять этот город, опять он болен, опять он будет мучиться, да, заново все? Так и не вылечился, значит, но город Карфаген раны не лечит, колупает только ногтем, пробирается уже под кожу, да выковыривает куски мяса. Хрустит песком на зубах, вот что делает этот город.

Пусто внутри совсем, как в коробке, как в доме без окон ему тесно, темно и сыро. Лишний он затесался с этими в палате, они на него посматривали косо, и орк отворачивался от них.

У него все болит, каждая часть тела его, от которого он уже отрёкся, болела, напоминая, что она — рука, нога, голова — его и ему принадлежит. Он весь в синяках, он видел, какой стал фиолетовый, из-за зеленой кожи — и вовсе синий, разглядывал раны, которые уже обработали чьи-то заботливые руки.

Они жизнь дарят, спасают воинов, брюхо им зашивают распоротое, останавливают кровь алую жгутом, бинты накладывают, мажут болячки всякие мазью. Но можно разве зашить сердце расколотое, бинты наложить туда, где в крошку все кости перемолоты, можно ли мазью намазать оголенный мяса кусок?

Он знает, нельзя.

Ему тут не помогут, только силы зря потратят, но разве сможет он им сказать, какой поступок постыдный совершил?

Пусть будет, пусть все идёт вперёд, у него нет сил ничего менять, говорить нет сил, объяснять. Пусть будет. Он не будет ничего принимать, но и бороться больше не намерен.

***

Стах стучался в знакомую дверь, в казарменную форму одетый, старающийся сразу всем своим видом все сказать, избавить от мучительных вопросов. За плечом Ангора стояла, оглядывалась изредка на пыльные улицы эльфийского района, почему они так жили?

Женщина с книжкой в руках отворила дверь, окинула долгим взглядом орка и пустила внутрь.

— Ты сам пришёл себе искать наказания?

Орк пожал плечами:

— Хотел сказать тебе спасибо.

Ирила нахмурилась:

— Не хочу слышать благодарности.

— А все-таки, знай. Я полагаю, ты никогда бы не смогла подумать обо мне что-то плохое, — орк улыбнулся и присел рядом со стойкой.

— Все зависит от того, добровольно ты ушёл в армию или нет.

— Конечно добровольно, но что Карфаген брать будем, не знал. Я стал стрелком, Ирила, и мне понравилось стрелять. Не я стены обстреливал из пушек, но тогда я поверил, что это было нужно для моего народа.

— Брать мирный город? Много ли в этом такой хваленой орочьей чести? — Ирила нервно поправила волосы и уставилась на него светлыми глазами.

— Барка предлагал сдаться, — орк пожал плечами, — я не силён в политике и не хочу ссориться с тобой. Просто знай, что ты мне хорошая подруга, одна из тех немногих друзей, что у меня остались.

Эльфийка вскинула бровь:

— Что случилось?

— Потом расскажу. Долго рассказывать, только если ты не оставишь нас у себя.

— Меня зовут Ангора, — представилась потом оркесса на кухне, смотря, как эльфийка мешает варево в котелке, — он мне про тебя рассказывал, что с Дур’шлагом и Ларсом у тебя жил, когда они останавливались здесь.

— Да, все верно.

— Ты тоже солдат? — спросила Ирила потом, рассматривая её лицо.

— В оркских армиях нет женщин, я была маркитанткой, — оркесса помотала головой. — Можно сказать, отсиживалась где-то внутри всех армий, продавала еду, зашивала вещи; не сказала бы, что у меня не было дел в это время, — оркесса вздохнула. — Многое ли изменилось после прихода Барки, стала ли ваша жизнь хуже?

— Пока неясно, — эльфийка поморщилась, — узнаем потом.

— Так что случилось после вашего возвращения домой? — спросила Ирила, когда Стах вернулся.

***

— Так тебя зовут Дур’шлаг? — эльфийка взглянула на схватившийся бинт. — Интересное имя… Ты когда-то уже был в Карфагене, да? — она протянула к орку ложку с супом.

Дур’шлаг кивнул, надеясь, что ему не зададут больше вопросов, и глянул на остальных пациентов, которые уже могли есть сами.

— Я сам, — орк забрал у эльфийки тарелку и посмотрел на неё исподлобья; отросшие волосы лезли в глаза, и он сдул их, обнажив клыки.

— Расскажешь, где родился? В нашем городе у орков не такая тёмная кожа. Говорят, чем смелее орк, тем темнее. Глупости, конечно, но интересно, — Зарипа улыбнулась.

— Зачем так много вопросов?

— Общение — тоже часть лечения, — женщина пожала плечами.

Орк хотел что-то возразить, но ничего не сказал, доедая суп.

— Спасибо, — только смог сказать и уставился в окно.

На следующий день ему предложили костыль, но орк не хотел ходить, пока все болело и его часто потрясывало без причины. Больно было руки сгибать, и внутри все болело, как будто скукожилось в один комок. Он пытался смотреть иногда на свою больную ногу, но как пытался только до неё дотянуться, начинала болеть поясница, и он старался вернуться в старое положение, тяжело вздыхая.

Вечером приходила Зарипа, делала тёплый компресс на кровоподтеки. Так орк и продолжал лежать в госпитале, день за днём. Ничего не менялось, все так же скучно солнце каталось по небосводу, и орк совсем привык к боли в теле.

Он видел, как худеет его тело без движения, какие дряблые стали мышцы, он видел кожу свою — полупрозрачную, шершавую, покрытую корками да синяками. Дур’шлаг бы не сказал, что это его волновало, но как же мерзко было видеть вновь, как тело твоё сминается под болезнью, слабеет, выворачивается наизнанку, изможденное и израненное, как будто отражение всего того, что есть в нем.

Он чувствовал себя обнаженным перед незнакомыми людьми, как будто каждый может глянуть на него и все узнать, узнать, что он сделал и как он жил, чего боялся больше всего на свете и кого покинул навсегда.

Не таким, точно не таким он себя видел в будущем. И папа тоже. Самсон ему никогда не говорил, но он чувствовал всегда, что вся холодность, что есть в нем — остаток прикосновения смерти, который Дур’шлаг мог вытерпеть, но уже поздно.

В один из дней каждый, кто лежал с Дур’шлагом в палате, понял, что никогда не видел его на корабле.

Однако ни Зарипа, ни Аки, никто его не спросил, в чем дело, и Дур’шлаг смог расслабиться. Все равно ему здесь недолго осталось.

Горько пахнет.

Поднимаются высоко столбы дыма сизого. И языки пламени красные извиваются, пляшут так странно, как будто неправильно.

Красивое небо окрашивается в чёрный. Ничего не видно, только едкий дым; когда дым рассеивается, его берут в горсть грубой рукой и пускают по ветру.

Ветер уносит его далеко-далеко.

Он уже не может разглядеть два силуэта, что стояли у небольшого плато из черного камня.

Так глаза щипало, будто от дыма, и орк утёр лицо сухими руками. Он не слышал, как сердце в груди бьется, не слышал, как кровь стучит в висках набатом, он только схватился сам за себя, проверить.

Вот он.

Он кости свои чувствует, чувствует свою кожу. Тело его на месте.

Он не пепел, не пепел в чьих-то до боли знакомых руках. Он на месте, он свой, он не чувствовал, как пламя жадно его тело пожирало, как высушивало, как себе забирало остатки того, что в нем было, что было у него такого, что он мог бы назвать своим.

Он хотел бы плюнуть в лицо этому чувству, но сначала нужно было стать с ним одного роста.