Холодно.

Холодно.

Синь вокруг сплошная, вспыхивает красным изредка.

Переливается.

Тише и тише.

Нет сил двигаться, нет сил плыть, нет сил думать.

Есть ли за что хвататься в пучине морской?

Так тепло в груди, огонь колышется будто, искрится, поднимает старые чувства, пыль стирает с того, что прятал усердно.

Он волны чувствует, объятия жёсткие моря, он чувствует, как раны жжёт соль, он чувствует, как шумит вода, как смеётся над ним холодно, чувствует, как рассыпается осколками ледяная вода.

Орк гребёт вверх.

Вверх.

Вверх.

***

Есть ли сердце у того, кто сам его вырвал, кто сам его бросил? Есть ли жалость у того, кто безжалостно вершил судьбу? Есть ли сердце? Бьется ли оно в груди, когда уже не надо, хочется ли жить мертвому?

Чувствуют ли мертвецы жёсткие простыни? Чувствуют ли мертвые тепло тела, чувствуют ли пальцы материнские, слышат ли дыхание?

Чувствуют ли мертвые дыру в теле?

Видят ли марево красное?

Солнце только.

Мягкое, тёплое солнце. Красное, как кровь.

Нежное и колючее. Можно ли его забыть?

***

Карфаген-Карфаген. Можно ли забыть то, каким ты прежде был?

Можно было бы сказать, что Вольф не сделал ничего плохого, стены залатали, и ничего последний месяц не происходило, но Зарипа — одна из помощниц Аки — помнила растерзанные тела солдат, помнила о разрушенном складе с зерном, помнила, как стены сыпались под жёстким напором орков.

Нельзя было их остановить, в крови ли у них упрямство было? Думала иногда эльфийка, но сколько раз обрабатывала солдатам раны, вытаскивала камешки, накладывала бинты, кровь у них багровая была — такая же, как и у всех остальных.

До сих пор раненые остались, и она приходила к ним каждый день, даже просто поболтать, они всегда рады были её послушать, ведь в госпитале обычно скучно было. Вот и сейчас женщина обходила их последний раз, прощалась с солдатами и уходила домой.

Осень уже наступила, деревья кое-где зажелтели и задули ветра холодные, проходились шершавыми пальцами по неровным краям белокаменной стены, где трудились строители, перебирали иногда крыши пыльные домов, в окно стучались громко.

По улицам особо никто не ходил и изредка только было слышно, как конная полиция разгуливает по городу. Стах смотрел на них украдкой из окна. Он остался в Карфагене и отдыхал после осады, не сказать, что ему нравилось тут быть, орк спорил сам с собой.

— Мне тут не нравится, — говорил он Ангоре.

— Я вижу, — женщина пожимала плечами, — но нам тут жить теперь, ты ведь сам знаешь.

— Я чувствую их взгляды.

— Ты придумываешь, — перебила орка Ангора, села рядом, — нам тут жить. Никто тебя и пальцем не тронет.

— Ты думаешь, я трус?! — подскочил орк, фыркнул злобно и вышел на крыльцо.

Жили они в домах рядом с казармами; как Стах сам понял, после Карфагена орки двинутся дальше, но будет это не скоро, так что Ангора была права — ему тут жить, но разве может он видеть эти стены, что ломали те, кто был с ним в войске, разве может он своей давней подруге — Ириле в лицо смотреть? Он её не видел и боялся встретить.

По этой ему ненавистной улице брели ненавистные… кто? Вон эльфийка прошла с косынкой на голове — точно врач, подумал орк; там проехала повозка с кобылой запряженной; там на него глянул ребёнок человеческий, что он забыл вообще в этом районе?

Орк отвернулся. Присел на лестницу. Синее небо раскинулось наверху, звезды рассыпались пьяно и под ухом шуршал куст, листья его подсыхали, сворачивались и серели. Холодно становится, и дожди горькие шли последние дни. В лужах он видел луну с аштар, и ему становилось горько.

Может, сходить ему стоит к Ириле? Спасибо сказать не поздно ли за тёплый приём тогда, когда так нужно было спрятаться от чумы?

Когда промёрз на улице холодной, надышался воздухом ледяным, вернулся к спящей Ангоре, лёг к ней под бок и обнял тихонько.

— Я тебе не рассказывал, но у меня здесь живёт подруга, — начал говорить он утром.

Женщина развернулась к нему, спросонья протерла глаз и сказала потом недовольно:

— Я много чего не знаю, последнее время мы так мало общаемся, — и она вдруг улыбнулась. — Я рада, что мы теперь здесь.

Орк глянул на неё, накрутил рыжий локон на палец:

— Я хотел бы её проведать, — и посмотрел в окно, в серое небо; кажется, моросил дождь.

Орк встал на холодный пол, накинул белый кафтан, набрал воды из бочки в котелок, разжег огонь в камине и поставил воду кипятиться.

— Не сегодня, сегодня я не хочу, — орк вздохнул, — Ангора…

Стах все ждал, пока она спросит, но его отвлёк скулёж собаки под окном. Пёс зализывал раны, свернувшись калачиком в траве, и орк кинул ему куричью ножку. Вдалеке из домов валил дым, бани топят, в воздухе витал запах хвои, и Стах приоткрыл окно.

— Почему Судьба нас завела сюда? — спросила саму себя оркесса, помешивая бульон в котелке.

— Я сам нас сюда привёл, — фыркнул орк себе под нос и уселся за стол.

— Ты думаешь, ты настолько велик?

— Я не знал будущего. Орк сам принимает решения, сам отвечает за свои поступки, сам терпит, сам берет на себя то, на что обрёк, — Стах поморщился, как будто вспоминая что-то.

— Не это ли Судьба, по-твоему? — спросила Ангора негромко. — Принимать?

— Нет.

Женщина поджала губы.

— Я не хочу быть как, — орк вздохнул и замолчал. — Ты правильно сказала, нам теперь здесь жить. И прятаться — не моё.

Этим утром на другом конце города в госпиталь на зеленом утёсе привезли раненых. Орки несли на носилках покалеченные тела, и люди снаружи придерживали двери; вдоль длинного коридора было много дверей, и в одну из комнат занесли раненых.

Уложили друг с другом рядом, и женщина, стоящая в проеме, спросила тихонько:

— Это откуда?

— Экипаж корабля. Двое тяжело ранены, сами посмотрите.

Зарипа нацепила на белесую голову чистую косынку и ушла за вёдрами. Когда вернулась с тёплой водой, раненых уже умывали и в небольшой светлой комнате с кроватями по углам пахло потом. Эльфийка открыла окно, запустив прохладный воздух, и стянула с пациента одежду. Столько кровоподтеков она никогда не видела и застыла сначала, не зная, что делать.

Темно-красные полосы, фиолетовые круги расплывались на гладкой коже, на руках, на животе, больше всего на ногах. Эльфийка сделала тёплый компресс, однако вспухшие стопы не могли оставить её в покое, и она позвала помощника.

— Надо ждать, пока проснётся, я так не скажу ничего, — Аки пожимал плечами.

— Ты как тут оказался?

— Наш госпиталь ремонтируют, — ответил эльф и поморщился, — так что пока тут.

— Хорошо, что у нас теперь есть такой опытный лекарь, — Зарипа улыбнулась, — тогда мы быстро всех вылечим.

— Если только меня не переведут, — мужчина развернулся, услышав короткий вскрик.

— Отпусти! Отпусти! — кричал орк на лекаря, умывающего ему руку.

Аки щупал конечность, смотрел все на орка, ожидая его реакции, но он как будто специально начал молчать, и эльфу постоянно приходилось спрашивать больного о его ощущениях.

— Бинты накладывать будем, — сказал мужчина тихо, — но это надо подождать немного.

Остальной экипаж проверили и никого больше с серьёзными травмами не нашли. Тем временем наступил день и солнце было высоко, светило холодными лучами, пробиралось медленно по комнатам, где кормили больных: кого-то с ложечки, кто-то и сам мог тарелку держать.

Недалеко лежали солдаты, и было слышно, как их приходят навещать, приносят тёплую одежду, разговаривают долго-долго, не хотят оставлять в скуке, но все равно уходят холодным вечером, когда звезды уже пьяной походкой выходят потихоньку на иссиня-чёрное небо и слышно, как завывают в псарнях где-то далеко-далеко гарны.

Тепло так было утром, совсем тепло. Стены белые светились как будто, и окно растопырили, и изредка внутрь залетали мухи. Больные переговаривались иногда, посмеивались, ворчали, потом кормить пришли. Что там за варево было, никто не стал разбираться, быстро съели, кроме одного. Непонятно было, спит он или притворяется, Зарипа потеребила орка за плечо. Молчит.

Головой ударился, наверное, при крушении, думала эльфийка, тогда аккуратнее с ним надо, совсем плохо тем, кто головой ушибается. Дышит ведь? Приложила голову к груди, дышит.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Жарко. Мокро.

Как летом под мелким тёплым дождиком, когда вокруг трава зелёная — свежая, сминается под руками, пахнет. Как когда едой пахнёт в родительском доме после того, как в море искупался и домой пришёл, босой, оставляя песчаные следы на деревянном полу.

Хорошо.

Точно хорошо.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Тук-тук. Шумят где-то рядом.

Шумит внутри где-то, пульсирует как будто, как давно когда-то, тихим, нарастающим звуком.

Неприятно. Скребется где-то внизу. Больно-больно.

Хочется дернуться, закричать хочется ещё до того, как осознаёшь своё тело, свой дух внутри куска мяса.

Он сегодня солнце почувствовал, и оно обожгло, обожгло мягкую кожу! Орк раскрыл глаза.

Ослепительно-белый, резкий свет, Баал, он хочет обратно!

Приподнялся на локтях, зашипел, опустился.

Как здесь? Что здесь забыл этот орк? Дур’шлаг прикрыл глаза.

Страшно.

Страшно. Стало что с ним?

Жив, кажется.

Точно. Вот что шумело — кровь в венах!

А скребла его женщина, орк дёрнул ногой и взвыл. Больно-больно, ни с чем сравнить бы не смог, больно, и все. Мерзко и страшно, Судьба, выпустите его отсюда!

Дур’шлаг закричал хриплым голосом, сам зачем не знал, но заорал во все горло, все перемешалось: и боль, и осознание тупое, и все-все на свете слилось в страшный прерывистый крик, который больше на звериный был похож.

Зарычал, вцепился в простынь, скинул с грохотом ведёрко с водой, подушку кинул в эльфийку. Подскочил и сразу же упал, опять закричал и вцепился в опухшую стопу.

Больно-больно-больно!

Хватит. Хватит! Освободи уже от проклятия бедную израненную душу, истерзанное, больное тело!

— Тише-тише, — Зарипа опустилась рядом, положила руки орку на плечи. — Позовите кого-нибудь, нужно уложить его обратно. У тебя сломана стопа, тебе нельзя ходить, — рассказывала эльфийка, пока не заметила слезы в глазах юноши.

— Отпусти меня, — сказал орк тихо, вцепился в неё крепко отросшими ногтями, — отпусти, отпусти!

— Эй, полегче, мальчик, — Дур’шлага взял под мышки орк в дурацком халате и уложил в кровать, Зарипа укрыла юношу одеялом, и тот, кажется, притих.

Все молчали, эльфийка вытирала пол, и было только слышно, как шумно дышит Дур’шлаг, сжимая-разжимая кулаки в бессильной ярости. В бессильном — он не знал, что чувствовал, только слезы соленые, горячие лились ручьём из глаз, и жарко, так жарко было в груди, так огонь разлился по щекам, заструился по венам, что орк только нашёл себе отвернуться от них всех, уставиться в стенку и спрятаться под чистую простынь, заляпанную кое-где кровью и потом.

Хватит. Хватит.

Повторял он сам про себя неслышно.

Я не хочу тут быть. Не хочу видеть ничего, чувствовать не хочу ничего, я хочу быть камнем, я деревом хочу быть, лишь бы не видеть, лишь бы не чувствовать.

Никто. Никто на мой зов не откликнулся, ни ты, Баал, не разгневался на меня, ни ты, Судьба, невидимая спутница орка. Никто из вас.

Вы ушли, а за вами все следом. Я больше не орк.

Он содрогался, завывал иногда, когда осознание по новой захлестывало его тяжело, и уснул вскоре горьким сном.

Утром небо было зеленое, он видел в окно. Все спали, и медленно-медленно поднималось солнце. Ползло лениво по холодной стене сначала, потом на потолок, потом на него. Не грело, однако, совсем. Дур’шлаг дрожал весь, стараясь трясущимися руками укутаться получше в простынь, но сквозняк все продолжал шуметь ставнями иногда и свистеть в щелях между косяком и дверью.

Тихо так было.

— Тебя как зовут? — спросила потом та эльфийка, что пыталась его утешить, когда пришло время завтрака. Она поставила миску с кашей и тушеными овощами на небольшой столик.

Орк молчал, он спать хотел, а не общаться, но нужно было как-то ответить, эльфийка сверлила его взглядом своих светло-зелёных глаз. Дур’шлаг помотал головой.

— Говорить не можешь?

— Могу, — сипло ответил юноша, — не хочу.

Женщина кивнула и оставила еду. Вечером пришла с двумя мисками.

— Я твой врач, — начала рассказывать эльфийка, — меня зовут Зарипа, — она аккуратно приподняла простынь и взглянула на ногу. — Я сейчас приду.

Пока эльфийка ушла, Дур’шлаг глянул в миски: в одной было выбито два яйца с ярко-жёлтыми желтками, в другой что-то белое, мука, похоже. Что она делать собирается? Пока орк думал, в комнату вошёл эльф.

Присел рядом, взглянул на стопу, где расплывалось фиолетовое пятно, взял в руки и начал щупать. Дур’шлаг сначала сидел спокойно, пока не понял, что знает этого эльфа.

— Аки?

Мужчина глянул на него странно.

— Мы знакомы?

Орк кивнул.

— Дур’шлаг? — он вскинул бровь. — У тебя всегда такие длинные волосы были? А щетина… Взрослый стал совсем, лицо худющее.

Юноша молчал. Что ему сказать?

— А ты что тут забыл вообще?

— А я в Карфагене, что ли? — орк замер, оглянулся по сторонам испуганно.

— А друг твой где?

Дур’шлаг затрясся.

— Ну-ка, — Зарипа встала между ними, — отстань пока от него, скажи лучше, что со стопой делать.

— Я сам все сделаю, иди пока, — Аки махнул в её сторону рукой и достал бинты. — Ты что тут делаешь?

— А ты что тут делаешь?

— Солдатам помогал, когда Карфаген в блокаду брали, вот и пришлось учиться травмы лечить, я даже хирургом пару раз был.

— Что такое блокада? — орк свалился обратно в кровать.

— Ты не знаешь? Карфаген на три месяца отрезали от внешнего мира! Стены обстреливали, — заговорил эльф тише, — солдаты Вольфганга Барки заставили нас капитулировать.

Дур’шлаг задумался, знакомое имя. Тогда Тайг позвал Стаха в армию… Точно. Где он сейчас?

Аки вымочил бинт в яйце с мукой и обмотал хорошенько ему пятку вспухшую, сказал ждать, пока не затвердеет, и ушёл.

Сколько он всего пропустил…

Опять.