— Смешной там парень проходил, не видела? — спросила девушка с голубыми глазами и встала рядом с Улой.

— Где? — оркесса развернулась, опустив пестик.

— Да он ушёл уже, — шаманка хохотнула, заглянув в ступку. — Мельче надо.

В полумраке дома без окон Уле захотелось глянуть в окно, но она только сейчас поняла смысл слов шаманки:

— Как он выглядел? — в сердце кольнуло что-то, шевельнулось.

— Темненький, — девушка пожала плечами, — невысокий, как будто от Стены шёл, но слишком был потрёпанный.

— Да? Куда он ушёл?

— Спроси кузнеца, я их разговор не слушала, — не успела договорить шаманка, как Ула вышла из дома.

Зашла к кузнецу — голову чуть в дверь открытую просунула, откуда жаром ужасным тянуло:

— Здравствуй, — она вздохнула, — у меня вопрос, здесь орк сегодня проходил, куда он ушёл?

— В Свитьод дорогу спрашивал. Ты ведь сама оттуда вроде, да? — орк вышел из кузницы, утирая потный лоб.

— Да? Правда? Он давно ушёл?

— Утром рано.

Утром рано. О, Судьба, как упустить могла его ещё раз?! Это точно он. Она его найдёт, завтра утром отправится в Свитьод обратно, точно, или не нужно? Или что делать?

Не она ли недавно отказалась от Дур’шлага?

Почему сейчас так больно стало, когда поняла, что упустила его ещё раз?

И пыталась ли она его искать?

Не пыталась, забыла на время, когда свои заботы появились, но как притянуло, как привязало крепко цепями, поволокло за собой, и она ничего сделать не могла, только бы глазком увидеть хотя бы, чтоб спокойной быть. Правда! Ничего не нужно больше, только бы сказать, как рада знать, что он живой.

О, Дур’шлаг, зачем ты так много бед мне принёс? Почему не могу я от тебя отцепиться, чем ты так меня привлёк, почему с тобой мне плохо жилось, но без тебя ещё хуже!

— Мне нужно уйти завтра на пару дней. Я вернусь потом, — сказала Ула, как только перешагнула порог дома.

— Хорошо, — оркесса плечами пожала, — от Судьбы не убежишь.

Ушла утром ранним, совсем одна, не хотела брать кого-то, с собой ничего не брала толком, ехала на гарне шаманки — серогривом мальчике. Он быстро пронёс её меньшую часть пути до Свитьода, и Ула притормозила, двигаясь рысцой.

Недолго шла вперёд, постоянно оглядываясь. Пешком долго идти, задумалась девушка, но если болен, то ещё меньше должен пройти, значит, нужно отъехать назад. Впрочем, пока думала, гарн сам брёл вперёд и внезапно свернул с дороги. Фыркнув, остановился у тела. Ула испугалась и слезла с волка.

В траве кто-то спал, укутавшись в плащ.

— Эй, — потрясла за плечо тихонько, и орк сразу развернулся.

Девушка охнула, вот же он, точно он, она никогда бы его ни с кем не перепутала.

Обняла худощавое тело, такое живое, тёплое, Баал, как ей хорошо на душе стало, как спокойно, как тихо в один момент, как ей на все наплевать стало, кроме того, что он с ней рядом, такой маленький, слабый такой, Судьба! Зачем ей надо это? Зачем ей боли столько?

— Ты что здесь делаешь, — спросил сипло.

— Я тебя искала! Дур’шлаг, — прошептала Ула, уткнувшись ему в шею, — прости… Прости, что с тобой не пошла, но ты живой, я так рада, — сбивчиво бормотала оркесса, и орк только гладил её по голове, так мягко, не знал совсем, что ей говорить, комок застрял в горле.

— Я дурак такой, Ула. Прости меня, я тебя люблю, я тебя не хочу бросать никогда, — сказал орк тихо, и Ула крепче его стиснула в объятиях.

— Куда мы денемся с тобой? — взвыла девушка, разрыдавшись; уцепилась в него ногтями. — Я не могу уйти, не могу-у, никак не могу, прости-прости, даже после всего, что было, я не могу уйти! Не могу бросить ничего!

Орк молчал.

— Я понял. Я не буду тебя заставлять, никогда не буду больше, обещаю, только не плачь, моя любимая, не плачь пожалуйста, — орк старался утереть ей слезы, в глаза ей заглянуть, но она не хотела смотреть на него, только уткнулась в плечо ему и не двигалась больше. — Ты мне скажи только, что со Стахом, отец как? — шепнул орк ей на ухо.

— Стах ушёл с армией, а Самсон… — девушка зажмурилась.

Дур’шлаг молчал. Вот и все.

— Я понял, — орк кивнул.

— Значит, ты уйдёшь. Мы не увидимся больше никогда с тобой, Дур’шлаг.

— Ты права. Вспоминай меня иногда.

Больше ничего не говорили, валялись в траве, грелись в объятиях друг друга, горькие слезы все пролились и ничего больше не осталось, ничего, кроме нарастающего, пульсирующего в висках чувства, что они расстанутся на рассвете. Разойдутся каждый по своей дороге и будут вспоминать всю жизнь, хранить маленькие, добрые, тёплые, самые нежные воспоминания, самые обнаженные для такой мягкой души.

Вот и все.

Он её за руку взял, уткнулся лбом в неё, как пёс.

Пели соловьи где-то далеко, в ясном небе светило солнце нежное, обливало все белым светом.

Шепнул ей на ухо что-то.

Сложно было руку отпустить, сложнее всего на свете, он знал, но это был шаг, и он его сделал. Ула посмотрела на него в своими тёмными глазами и развернулась, исчезла в еловых деревьях так же быстро, как и появилась среди них, маленькая, солнечная Ула.

Нельзя забыть такое чудо. Он никогда не забудет.

Нельзя потерять такое чудо. Он потерял его навсегда.