Орк мастерил ловушку. Вспоминал смутно, как бредил вчера, и пытался петь, чтоб щеки так не горели. Подвесил петлю на ветку, сам видел утром, как тут зайцы бегали. Главное не натоптать там, а то больше не придут. В детстве всегда удивлялся, как зайцы понимают так хорошо, где орк ходил, так и не узнал.

Когда ел, когда за хворостом ходил, шугаясь изредка косуль, ни о чем не думал, просто делал зачем-то, он не знал зачем, спал тоже с пустой головой. Ему ничего не снилось.

Что он тут забыл? Зачем еду ищет? Чтобы жить.

А жить зачем, если ты один?

Орк вошкался, пытаясь уснуть, сел потом, поджал колени.

Никуда он не уйдёт отсюда.

Останется тут, безымянный, сам себя отправивший в изгнание.

Как лист осенний — шершавый, как дождь холодный, как снег колючий, как песок, солнцем нагретый.

Как соскучился я по тебе, отец.

Даже луна в небе не одна. Орк смотрел на серебряное пятно.

Нечего ему тут делать, и Луна не поможет дураку никогда, никто дураку не поможет, кроме него самого.

Дур’шлаг завалился на спину. Лучше будет, если он не проснётся. Страшно и устал.

Страшно — колет спину холодно. Устал — как кандалы навесили.

Страшно одному быть. Он только сейчас понял, что навек один остался. Сам с собой, с самым страшным врагом, с самым сильным и большим. Тем, от которого в дрожь бросает при одном упоминании.

Не успел. Не узнал. Не сделал. Не почувствовал.

Слов любви не сказал. Помириться с другом не успел. Одного оставил отца.

Кто он?

Как стыдно, как мерзко от самого себя, что яд — сам ты. Тот, кто больше всего людей отравил. Мерзкий! Орк прикрыл лицо руками.

Не перед кем больше извиняться, никого рядом не осталось, кроме самого себя. Но он не хочет извиняться перед собой. Ничего на свете ему так не противно, точно, как своей ладонью грязной прикоснуться к нежной, обнаженной в остриях рёбер, влажной душе.

В груди затеплилось, он не знал, что. Боль, наверное. Что это за чувство? Какая разница? Зачерпнул земли в руку.

Смотрел на неё долго. А потом уснул.

Засветлело.

Орк привстал, глянул равнодушно и опять улёгся.

Некому рассказать о том, что он чувствует, что гложет его последние дни, так дерево пусть — великое и могучее дерево — пусть кроны его раскидистые его послушают. Пусть духи, что ходят здесь, знают, что он тоже живой, что он тоже чувствует!

Он знает, что позорно сдаваться, но руки дрожат предательски, дрожат предательски, и он плюётся гневно, озирается иногда нервно по сторонам, сутки сидевший без воды, когда река рядом — холодная, свежая, бурлящая своей жизнью настолько, что тошно становится, что выть хочется, что река эта вызывает столько гнева кипящего, что он смеётся сам от себя.

Все воины великие когда-нибудь сдаются. Всегда сдаются тогда, когда нужно собраться с силами, всегда бросают оружие, всегда на колени падают, насквозь пронзённые скорбью, насквозь проткнутые копьём, они плюются кровью. Им больно не что кишки свернуло, им больно, что настал конец, им больно, что пришлось сдаться.

Пришлось сдаться — приговор, как в душу плевок, как нож в спину.

Пришлось сдаться — он понимает, что пути назад нет, а впереди его ничего не ждёт.

Пришлось сдаться.

Вот и все.

Вот и кончилось его путешествие.

Теперь он будет деревом. Он сам так захотел, сам сказал.

— Я буду деревом.

Или пеной морской.

— Я буду пеной морской. Я буду небом, под которым ты ходишь, Ула! Я земля, что у тебя под ногами, отец. Не бейте меня, не плюйтесь в меня, когда я приду к вам, когда я приползу на коленях к вам, растирая сопли со слезами по лицу. Если вы меня не примите, я сам себя не приму.

Пусть вздёрнут лучше! Он не может жить в одиночестве. Он не может быть один! Не может видеть сам себя в отражении воды. Не может сам в себе найти что-то, что есть в других.

Куда оно пропало, Баал, ответь!

Не ты ли в каждом орке, в каждой речке, ты! Отец всех орков?! Зачем ты чудовище выпустил из клетки, зачем ему не дал сердца, способного вытерпеть одиночество?!

— Пусть лучше вздёрнут.

Лучше пусть я увижу ваши лица перед смертью и мне будет не страшно. Пусть лучше казнят самой страшной казнью, но я увижу тебя, отец, я буду знать, что ты живой, что ты думал обо мне каждый день, что молился, что желания загадывал, что верил, что Судьба моя — не стать кормом для какого-нибудь больного плешивого волка!

Пусть лучше я ничего больше никогда не увижу, пусть лучше будет моя голова катиться с грохотом с плахи, но я гляну на тебя хоть одним глазком, Ула. Маленькая, солнечная Ула, небольшое сокровище, такое, что я никогда бы слов не нашёл, чтоб описать, чего достойна ты!

Пусть лучше я все слова свои возьму назад, пусть лучше я больше не смогу тебя увидеть, друг, но знай, что я тебя люблю, знай, Стах, что я тебя уважал, знай, что ты мне был как брат.

Дур’шлаг зачерпнул воды холодной в ладонь и покрылся весь мурашками от ледяного утреннего рассвета.

Он не хочет больше умереть от жажды.

Долго собирался, набирал воды в бурдюк, рыбу в траву укутывал, зайца, ягоды — все, что было, все, что было нужно, у него было с собой. Потратил большую часть дня, чтоб забраться обратно, другой дороги не было — обрыв.

Когда залез, сразу разжег костёр, съел большую часть того, что с собой притащил. Утром искал тропинки. Орк точно знал, что была главная дорога из деревни к другим деревням и к Стене, охотничьи тропы тоже знал и быстро нашёл одну из них, хотя она вела совсем не туда, куда надо, так что орк развернулся.

Несмотря на то, что был голодный и пил мало, он чувствовал щекочущее лёгкие счастье, он чувствовал себя самым сильным, он чувствовал солнце в венах своих — тёплое, доброе солнце, что силы даёт. Он знал, что увидит тех, кто дорог ему, он знал, что они ему точно рады будут. Знал и ждал, когда же настанет момент.

Увидит глазком одним, уйдёт потом к Стене с отцом, точно уйдёт, не вернётся, но будет знать, что его любят, что его не забыли, что он жив и готов жить начать заново. Точно заново жить начнёт. Да.

По-настоящему, не так как раньше, никто знать его там не будет как сбежавшего мальчишку. Просто Дур’шлаг.

Пусть даёт ему это сил, пусть надежда ему сил даёт идти дальше. Ночью идти и днём. Пусть даёт только, он сам все сделает.

Легко было идти по дороге, он даже видел орка недавно. Живого, высокого, шёл куда-то. Охотник с луком. Спрятался от него за дерево, но он на то и охотник, что слух имеет хороший, вертелся долго, все равно ушёл. Дур’шлаг поумнее будет. Точно.

Не спал ночью, шёл вперёд тупо, шаг чеканил, пока не упёрся в дома. В черном лесу он не чувствовал страха, его не пугали светлячки, шорохи ночные перестали пугать уже давно, и на россыпи звёзд сверху он не обращал внимания. Никакие дупла чёрные, никакие влажные канавы с перегнившими листьями на дне и поганками, никакие поваленные деревья, обросшие оранжевым мхом, никакие яркие жуки, косули, гарны — чёрные, от которых он на дереве прятался, ничто не владело его вниманием эти дни.

Он был в этой деревне с костяными домами, проходил здесь с караваном к Стене, знал бы, поворачивать ещё куда. Остановился рядом с домом, уставился тупо на чёрную улицу. Некого спрашивать. Как он оказался тут — чудо же!

Сам не заметил, как пришёл сюда, словно в тумане все это время был, метался, как лихорадочный, пока Судьба! — точно, Судьба — его сюда не привела! Да! Он знал, что не покинет его та, кто всегда преследовала, кто всегда подножки ставила, поднимала потом лапами грубыми, ставила на ноги и вперёд толкала напористо.

Точно.

Засел во влажной траве, укутался в плащ получше — холодно. Утром спросит, точно. Долго смотрел на звёзды. Только в эту ночь так спокойно и радостно ему было на душе, как ребёнку. Он ни о чем не думал, будет как будет, но он не сдастся больше. Если он путь домой нашёл, значит, жить достоин. Все забыл, о чем думал тогда, у реки, и уснул крепко в объятиях ночи, и не хотелось ему выбираться из них.

Пока утром его не разбудил орк с клещами в руке.

— Ты чего дрыхнешь тут?

Дур’шлаг раскрыл глаза в растерянности, не знал, что ответить можно на такой дурацкий вопрос.

— Негде больше было, — сказал сиплым голосом и прочистил горло. — Как можно дойти до Свитьода?

— Ты от Стены идёшь, что ли? — орк-кузнец вскинул бровь. — Мог бы и постучаться к кому-нибудь, пустили бы точно, — мужчина внимательно осматривал его. — У расколотого дерева дорога в Свитьод. Там, — орк указал рукой на колодец, — можешь воды набрать.

Дур’шлаг привстал устало, кузнец с него взгляда не спускал, пока он жадно пил воду из колодца и наливал в бурдюк. Смог расслабиться только тогда, когда скрылся за деревьями. Желудок сводило от голода, но в кульке у него ничего не осталось, и он будто плыл над землёй маленькими рывками, и голова кружилась изредка, и орк присаживался куда-нибудь, лишь бы не шлепнуться.

К вечеру совсем устал, свалился спать на тёплую траву.