Не к кому теперь идти, он всех отпустил, все ушли, исчезли в далёком тумане — густом, как молоко.

Баал? Судьба! Кто из вас так жесток?!

Кто из вас бросил своё дитя, кто из вас ему в душу плюнул ядом?

Кто из вас? Кто из вас? Никто ли?

Никуда он не пойдёт теперь — ни к Стене, ни к деревне, никуда он не заслужил попасть. Не заслужил, отцеубийца. Если бы не ушёл тогда, если не сбежал бы тогда от единственного родного орка, не было бы всего этого, не пришлось бы ему узнавать такое, не пришлось бы ни с кем расставаться, никогда не пришлось бы.

Как больно прощаться, он забыл почти это чувство щемящее, как больно расставаться, и он все вспомнил, заново все пережил.

Зачем? Зачем?!

Мама. Он её лица не помнил уже.

Помнил только, как любил её сильно, как любил её мягкие руки, как любил заботу её, еду, что она готовила.

Отец теперь тоже не с ним, он не здесь, и знал бы кто, как щеки горят от того, что не дождался его. Может, смог бы Дур’шлаг это остановить. Если бы мог. Теперь-то что?

Хватит уже, хватит думать об этом. Он сам себя уговаривал, но не мог, не мог перестать думать об орках тех, что его растили, что любили его правда, и что он им сделал.

Надеялся только, что они вместе сейчас.

Так думать было не больно совсем.

Стах. Со Стахом что? Он его помнил всегда таким — взрослым, ответственным, готовым всегда на подвиги. Неужели такой он должен был попасть не на свою войну. Что с ним? Пронзённый ли копьём валяется, полусъеденный воронами, старающимися выклевать глаз? Раздроблённый ли молотом, просто ли ошмётками лежит, гнилой, неживой, страшный, как медведь со вспоротым брюхом? Прострелили ли ему грудь, шею, висок, зарезали, может, ножом, как свинью, страшно!

Только бы ты жив был, пожалуйста! Нельзя выдержать такую боль, такое бремя он был не готов взять, никогда и никто не готов был брать, взваливать себе на спину камень.

По горло сытый так, что блевать тянет оттого, что некуда идти всему тому, что внутри есть — всей жёлчи, ядовитому всему стыду и гневу на себя самого и жалости, к себе, к семье, что он — ничтожный такой, за что ему такое?!

Ула, почему же ты не сказала, как жить мне дальше?

Как тот, кого мне любить осталось, почему ты мне не сказала, что делать теперь?

Ничего он делать не будет. Ничего теперь не нужно делать, он самый важный момент упустил, упустил из-за своей глупости, и теперь все, теперь ему нечего делать.

Сидел у дерева.

Впереди обрыв. Он не смотрел туда. Всегда, когда вниз смотрел, сердце колотилось, вдруг упаду?

Видел только бледно-лиловый горизонт, море плескалось где-то внизу, под ногами, разбивалось о камень мшистый, покорёженный, яркими каплями, святящимися в тусклом свете, разлеталось и пенилось. Небо светло-жёлтое темнело потихоньку, напивалось синевой по краям, и море тоже зеленело, рябь только белоснежная ползала туда-сюда по воде. Искрились волны, поднимаемые ветром, нарастали со временем и опять разбивались вдребезги.

Зачем же так Море бежит к берегу, зная, что как только дотронется до него, рассыпется?

Орк не знал. До утра себя морил зачем-то. Ночью было не холодно, в ясном небе звезды рассыпались, и он слышал, как перекликались цикады с журчанием моря. Потом сумерки наступили, и все звёзды спрятались от него, он видел только радужную желтоватую дымку, за которой скрывалась луна. Аштар за ней светилась красненьким.

Светало рано, небо стало грязным, серого цвета облака поднялись и медленно поплыли низко над морем, вода такая же, цвета стали, как будто заволновалась, задребезжала, но когда совсем рассвело, успокоилась. Где-то в лесу пели птицы, болтали друг с другом о чем-то, и орк слышал, как листва шуршит, слышал, как дрозд дерево долбит, слышал, как белка скачет с ветки на ветку, грызёт что-то, слышал, как жуки жужжат.

Это все было за спиной, впереди только море.

Бесконечное море, как будто на ладони, но даже отсюда он не мог края его увидеть. Эта большая вода такая красивая и страшная. Если злится, поднимает мощные высокие волны, грязно-жёлтые во время бури, кидает в разные стороны, бурлит, будто кипяток, пенится. Если же море довольное — журчит радостно, и капли блестящие, тёплые лижут песок, рябью рассыпаются по голубой глади.

Ему нравилось море. Когда орк смотрел на него, ни о чем не думал, как будто на самое дно песчаное уходили все его мысли, погружались туда, и он их не вытаскивал больше.

Орк жевал вяленое мясо, заедал яблоком сразу, Ула ему даже хлеб принесла, и орк решил его на потом оставить. Когда наелся, улёгся спать под солнце. И светилось все розовым, трава — тёплая, щекотала лицо, и так хорошо было почему-то, как будто он вновь оказался дома.

Тени — неясные, густые, холодные.

Синие — они ползают туда-сюда, просто образы.

Они морозят, все в инее белом — искрится!

Багровое пятно на снегу — тёплое, липкое, сладко-солёное.

Оно тает, тает синь, разливается водой, журчит и переливается.

Грохот стоит.

Трещит что-то, ломается громко, как кости.

Молния пурпурная разрезает небо.

Громко.

Вода красная струится по белоснежному камню, смешивается с грязью, впитывается в плодородную почву.

Кипящие капли брызжут во все стороны, розовый туман поднимается над водой.

Тише и тише.

Пока совсем не затихает.

Слышен шёпот в предрассветных серых потемках. Сам себе говорит что-то, успокаивает, как ребёнка.

Трясётся, как лист, как лихорадочный, вытирает мокрые виски.

Слушает тишину.

Лишь бы обратно уснул. Только бы уснул, чтоб не думать. Лучше пусть сон, чем явь.

На склоне всегда было светло, но дули вечером ветра холодные, собирали редкие сухие листья. Дур’шлаг лежал неподвижно, смотрел вдаль, но ничего там не видел.

Пытался вставать пару раз за водой, но потом сил перестало хватать, и он не двигался. Может, зарастёт мхом, деревом станет, навсегда успокоится, и примет его земля жёсткая в свои объятия, как сына, как любовника загребёт под себя в чернь, где ни воздуха, ни света. Там точно будет спокойно.

Вечером орк иногда вставал тихонько, на ногах ватных шёл к дереву и садился к нему, рассматривал кору от скуки, колупал её ножом, потом стирал кровь с ножа и пытался уснуть.

Редко получалось, и он сворачивался в клубочек, изредка всхлипывая и ударяя кулаком по сухой земле.

По груди бы лучше так стучал, до остервенения, пока не стёр бы в кровь кулаки о жёсткие усталые рёбра! Только бы мог если. Он бы стучал, от скуки, от боли, Судьба!

Видят ли его духи предков?

Зачем им смотреть на него — такого? Сколько интересного было в мире — орк точно знал, но они зачем-то провожают кого-то, бродят себе в местах, где сильно душе чего-то хотелось. Точно. Дур’шлаг помнил, как ходил с Улой на мост, и она говорила про духов, что они там стоят, там, где столько орков погибло.

И у них в Свитьоде ещё местечко недалеко было — куча разбросанных камней, самых обыкновенных, поросших оранжевым мхом. Туда шаманы ходили себя ослеплять.

Пусть уходят. Он в них не будет верить, и они уйдут.

Пусть скалы за него поплачут сегодня. Орк устал.