Тихо приливают волны. Журчат.

Тук-тук.

Голубая волна стремится к берегу. В ней пена — белая, солёная. Сталкивается, рассыпается на тысячи осколков, перемешивается с темно-жёлтым хрустящим песком.

Тук-тук.

Летит в небе пушинка, ветер треплет её слабое тело, подкидывает, тянет вниз. Она тоже тонет в море, уходит на дно с разноцветными камешками, растворяется.

Туман застилает море. Молочный, густой.

Тук-тук.

Но камни на берегу сухие, горячие, как раскалённое добела железо. Они светятся, дымятся изредка, если капли морские попадают на них. Клубы пара вздымаются вверх, сливаются с туманом, медленно ползущим.

Пейзаж рассыпается, крошится, как сухой лист, сминается в воронку.

Мокро. Холодно. Колется что-то в бок.

Орк проснулся в куче мокрой травы и веток. Перевернулся на спину. Уставился взглядом тупым в серое небо.

Пить хочется.

Привстал на локтях, глянул на кожаный жилет, натянутый между ветками, и отпил оттуда воды. Боялся руками дрожащими переливать в бурдюк.

Сел обратно. Укутался в полумокрый плащ. Домой хочется.

Домой хочется. Дур’шлаг оперся спиной о дерево и посмотрел наверх. Там под небом седым раскинулись темно-зеленые кроны, грохотал ветвями изредка ветер. Если завтра будет солнечно, он уйдёт с этого места, а пока ничего.

Пока ест сырой хлеб с солониной.

День длился долго. Дождя не было, и к вечеру рассвело. Дур’шлаг видел, как пылью жёлтой заискрился лес, и ушёл вперёд, там ему делать нечего. Он хотел сильно первое время уйти домой, спрятаться куда-нибудь и не вылезать никогда, как ребёнок, но гнал сам себя дальше от дома. Дальше и дальше, пока не забыл, где он, куда забрёл, когда Ула не согласилась идти с ним?

Лес был везде одинаковый. Он растоптал все заячьи тропы и ел, что придётся, и почувствовал себя вновь больным, как будто так и не смог тогда, в Карфагене, избавиться от проклятия слабости своей. Шёл, пока не стемнело, пока звезды не взошли на небо пьяной походкой. Орк свалился у дерева, зная, что придут за ним волки когда-нибудь, «пометил» территорию и закинул кулёк на высокую ветку.

Достал топор, вырыл ямку в земле и скинул туда высушенный трут, нашёл камень и принялся высекать искры, все пальцы отбил, вытер руки потные об штаны.

Ничего не происходило, и орк поднялся, разминая затёкшие ноги. Все замёрзло, и он не чувствовал пальцев. Опять присел, взмолился кому-то: Судьбе, Баалу, сам не знал кому, лишь бы получилось, лишь бы не зря тут сидел, лишь бы не зря дом родной покинул, или умрет здесь, холодный, голодный, больной, как ребёнок, как зверёк домашний, что потерялся!

Портил топор, но не без толку — трут дымился, и хвои запах наполнял лёгкие, и Дур’шлаг, не обращая внимания, что глаза слезятся давно от едкого дыма, поддувал туда тихонько, шевелил палочкой, давая разгореться. Подкинул туда веток сухих, каких нашёл, пучков травы подсушил и тоже туда бросил, скинул сапоги рядом и вытянул ноги.

Один день выживет. Лишь бы завтра тепло было.

Дур’шлаг в слезах проснулся, не помнил, что снилось, зато чувствовал, как щиплет щеки. Как домой хочется.

Костёр разжег, сел рядом. Опять пожитки собрал и пошёл. И шёл, честно шёл, каждый день двигался вперёд остервенело, твёрдо.

Пока не сел. Не упал тяжело на землю, пока вокруг не огляделся, пока не устал себе врать, что куда-то идёт. Он не видел дорог последнее время, он не знал, где, где его тело гуляет сейчас, в какой части мира застрял он между небом и землёй, неприкаянный, избитый до полусмерти дух!

Где же он? Где?

Он так устал идти, так устал вперёд тащиться, каждый день надеясь, что утром завтра сможет выбрести на тропу, что увидеть сможет деревеньку или Стену из черного камня — холодную, твёрдую опору, которая могла бы что-то, то, что он не может. Но ничего не менялось каждый день, и спал он плохо, вертелся и не мог уснуть, и полусонный устало бродил, ни на что не обращая внимания.

Хватит, хватит.

Орк пустился в бег. Сам не знал зачем, ему хотелось бежать, бежать, пока может, перепрыгивать через пни, через деревья поваленные, полусгнившие, поросшие мхом, распугивать косуль в лесу. Орать хотелось во все горло.

— Найдите меня!

Потерялся, как ребёнок, в лесу заблудился, потому что дурак, потому что не смотрел никогда, куда идёт, потому что никогда не запоминал дороги, потому что никогда ему не нужно было знать дорогу. Всегда был тот, кто вёл его по тропе.

Теперь он сам у себя остался.

Один.

Куда его ведут ноги? Он надеялся, что они-то знают, куда ведут, ведь чтоб дорогу найти, не нужна голова, правда?

Какая правда, какая голова, он в лесу, один! Его волки сгрызут, пускать ему слюни будут на морду, сдерут с него мясо, и останется только с черными впадинами глазниц череп. Страшный, переломанный, и никто его не найдёт здесь, навеки бродить останется, а если не волки, так умрет с голоду, сухой, усталый, костяшками пальцев выбивать себе будет завтрак, больной, как старик, мертвый, как труп!

Орк упал, за корягу зацепился, улетел в канаву, головой ударился, и полетели искры перед глазами, как куют что-то, с оглушительным треском, и испугался сам себя, испугался, что сам уже не может, что сам уже сдался. Забился в угол.

В голове слышал, как пульсирует. Как скребется, как шепчет тихо, как шипит на него изредка. Он не стал слушать. Хватит.

Туман лиловый, сизый плавал медленно вокруг него, он видел солнце — белое, ядовитое, лучи его прорывались резко сквозь тёмную синюшную листву, стремились к холодному оврагу, где он спал. Зеленые круги расплывались, лопались, исчезали ненадолго.

Когда орк привстал на локтях, земля под ним шаталась, как будто насмехаясь. Дур’шлаг старался ухватиться за что-нибудь, но не было ничего вокруг него такого, за что он мог бы взяться. Грудь болела, и щекотало где-то в лёгких, так весело и беззаботно, но орк знал что-то. Мысль крутилась в его голове о том, что нужно найти воду. Он забыл, когда пил последний раз, и слабыми руками тряс бурдюк, не открывая.

Привстал тихонько, выбрался на траву, а когда руки защипало, понял, что кожу содрал с ладоней когда-то. Когда? Огляделся по сторонам, стараясь прогнать синеву, и у него почти получилось. Спустился в овраг обратно, поелозил руками там небрежно, но земля была просто влажная, никакой воды на поверхности не было, и орк опять вскарабкался наверх.

Огляделся по сторонам, заглянул в дупло: на дне скопилось что-то, но он даже не смог выгрести это руками и хмыкнул недовольно, продолжая брести куда-то. Орк нашёл спуск, внизу раскинулась зелёная долина, усеянная деревьями, и Дур’шлаг зашагал туда. Долго шёл вниз, проехался пару раз, подняв пыль за собой, и сел потом, тупо уставившись на кроны внизу. Небо уже стало совсем дневное, голубело где-то вдалеке, и солнце высоко стояло — белое и беспощадное, жарило.

Орк доел последнее, что осталось, и намотал кусок ткани на голову, продолжая спускаться вниз. Сердце замирало отчего-то, когда он смотрел, как высоко ходит. Только козлы горные могли хорошо спускаться по этой тропе, а он набил себе уже кучу синяков и шипел недовольно, когда опять зацеплялся за что-нибудь.

Он уже забыл, шёл сколько, перся вперёд упрямо, как баран, сам не зная зачем. Начинало темнеть, куча мошек мельтешила перед глазами, но орк не обращал на них внимания. Если летают тут всякие, значит, рядом вода. Все.

Спрыгнул на землю с небольшого уступа, шлепнулся в прохладную тень под деревьями, прикрыл глаза, прогнал жука, жужжащего под ухом, опять прислушался. Журчит. Может, кажется, но Дур’шлаг приподнялся все равно, увидел недалеко оранжевые ягоды с листьями, похожими на хвойные, подполз к ним, притронулся тихонько, посмотрел на палец.

Не щиплет вроде, но лучше проверить, пошёл дальше. Осмотрел всю поляну, прошёлся немного вперёд и увидел неглубокую реку. Стянул сапоги, жилетку кинул со штанами и залез в воду. Хлебнул немного ледяной воды и поёжился, покрылся весь мурашками, но не вылезал. С головой окунулся, увидел, как мимо быстро промчалась рыбина.

Не будет спать голодным, чесаться не будет как зверь. Что ещё может быть нужно? Разве есть что-то более нужное орку для жизни? Разве не может он свою оркскость променять на выживание?

О Баал, о Судьба!

Орк тряхнул головой, забоялся, что покроется шерстью скоро, что выть на луну будет с такими же, как и он, заблудившимися, изгнанными из дома! Так вот кем становятся все — медведями, волками, оленями. Вот кто пугает детей, вот кто ходит по лесу, воет, кору скребёт, в двери стучится ночью, светит страшными глазами в полутьме синего леса. Вот кто, вот кто! Он ведь тоже зарастёт щетиной грубой когда-нибудь, когда-нибудь забудет обо всех, кого видел, любил кого даже, забудет, что такое любил, и раньше не мог объяснить, что значит такое чувство щекочущее, ясное такое и тёплое, как костёр.

Орк вылез из воды, выполз на берег испуганно. Тревожный, безобразный комок мыслей собирался воедино быстро, потом опять распутывался, разваливался на части в бессвязном бреду, и заново. С самого начала, как молитву, орк повторял одни и те же слова, стараясь противиться нарастающей ледяной панике, что так сковывала грудь.

Он зверем не будет! Не будет точно! Его орком родили, родили с руками-ногами, не с лапами когтистыми, кто он такой, кто Судьба, кто Баал такой, чтоб против природы идти, против того, что создали сами в пьяном бреду?

Нет. Никак нет.

Нужно всегда думать. Думать всегда хоть о чем-нибудь. Нельзя забывать, кто такой, где родился, как зовут.