Прошло две недели. Вольф ждал до половины дня и приказал зарядить все пушки. Те, что стояли далеко за городом в окопах, лагерям, что там стояли, передали сообщения, и все начали готовиться.

Через час с разных сторон раздался неодновременный залп, и Стах радовался, что далеко от Карфагена и не слышит грохот со свистом так, как слышат это орки с карфагенянами.

Тем временем чёрные столбы дыма поднимались высоко в лазурное летнее небо и ни одной птицы, ни одного насекомого, ни рыбы в порту, все затихло, испугалось, сбежало, скукожилось. Ещё залп, и все гремело, город как будто разваливался на кусочки, но стены стояли, и расчёт уже вчера приготовил пушки и оборонительные укрепления, но большую часть разрушило при первом же залпе. Со всех сторон атаковали город, и оборону держать стало гораздо сложнее.

В городе же царила суматоха, с замиранием сердца слушали, как ломаются стены, сжимались в комочек, плакали от безысходности, и страшно было. Страшно-страшно-страшно, если пробьются, если выпотрошат такой красивый город родной, ничего не останется ни от города, ни от них самих. Не берут пленных — пугали их, а что тогда сделают, убьют? Оставят тут?

Несмотря на одновременный залп большинства орудий, орки стреляли побатарейно, и по пальцам можно было посчитать десятки минут, когда было тихо. Спустя час небо совсем стало черным, орки ждали ветра с моря, чтоб разогнал дым.

Вечерело где-то за горизонтом, на карфагенских стенах же трудился расчёт, стреляя по оркской окопавшейся артиллерии. Впрочем, они не сказали бы, что все хорошо. Опять раздался залп, и стена затрещала, слегка провалившись, пушка поехала влево и придавила нескольких солдат. Пока откатывали назад, некого было спасать — трехсоткилограммовое орудие перемололо солдат, и их покорёженные трупы унесли вниз, чтоб не мешались под ногами.

Ещё час прошёл, и карфагеняне не знали, когда прекратится этот грохот, эта каменная крошка перестанет во рту хрустеть, и уши болеть, несмотря на затычки. Орки сдаваться не собирались, уже понятно.

Брала ли гордость орков тех, что жили в Карфагене?

Что они — один народ, однако кто-то сидит в окопе и утрамбовывает ядро, а кто-то сидит за стеной?

Кто-то заорал громко на стене, вцепился в голову и шлепнулся на камень — контузило, похоже, разрывной снаряд взорвался, и только солдат, что шлепнулся от взрывной волны, смог предупредить и дал время расчету укрыться.

Только хуже становилось, много народу унесли сегодня со стены, и, если глянуть вниз, раненых клали прямо на землю. За стеной лежали трупы — может, живые были ещё, пока не упали с высоты.

Совсем стало темно, хоть глаз выколи, грязно, и дышать этим воздухом было невозможно, так что накинули мокрых марлей на лицо, в ожидании присели отдохнуть вдоль стены, хотя бы попить, ноги усталые растянуть.

Когда раздался вновь залп, кто-то рядом застонал громко, гневно и закричал:

— Хватит! Хватит уже!

И заплакал, свернулся калачиком, его подняли грубо, скинули со стены. Он разбился, и никто больше жаловаться не смел.

Поздний вечер был, судя по всему, гробовая тишина повисла, воздух — разреженный, напитанный горьким, больным, солоноватым, как пот с кровью.

Тихо.

Ни ветра, ни волн всплеска, ни цикад, ни дыхания своего слышно не было. Ничего.

Только чёрный туман впереди — как сажа, как гангрена, как ночь.

Больше орки не стреляли.

***

Вольф дал им времени великодушно, но и к рассвету Карфаген не поднял белого флага. Приказал пушки заряжать. Либо сейчас они сдадутся, либо некому сдаваться будет, орк не хочет сидеть тут несколько месяцев. Он сейчас хочет твёрдой рукой своё по праву силы забрать.

Через час опять залп оружейный раздался, и почти одновременно с этим сразу вдоль нескольких карфагенских дорог ловили народ. Схватили не всех, и кто-то успел скрыться в лесу. Ну и ладно. Все равно долго не выживут.

Обстрел бы таким же мощным, как и вчера. Никакой передышки расчету, никакой помощи раненым, только вперёд. Вперёд. Вперед.

Один пушку подпирает, второй отмеряет, сколько пороху нужно, третий ядро закатывает, четвертый трамбует, и так долго-долго, одни и те же действия до посинения, не думая, потому что вождь сказал, и если бы сказал даже одному в рукопашную к стене идти — пошёл бы.

Звенело в ушах от несинхронного набата, как будто друг друга артиллерия перекричать пытается, и не помогали затычки уже, что зубы скрипели от этого звука, что мыслей своих больше не слышишь, и пляшет перед глазами только израненная стена где-то вдалеке и трава — посеревшая, совсем рядом, колышущаяся.

Карфаген молчал.

Некогда ему было говорить, некому было на его стенах стоять.

Час с небольшими перерывами обстреливали стены. Все сыпалось и сыпалось, и белые клубы пыли вздымались в воздух вперемешку с дымом, землёй.

Вот и все, кажется.

Заплясала ткань белая на ветру.

Зашуршала так весело под ветром с соленого моря, под тучами серыми ярким пятном зашевелилась.

Все.

Вольф вскочил на волка, как был.

Пусть же ворота перед ним откроют, как перед тем, кто заслужил войти сюда, черным с ног до головы, пусть пройдётся по мощёной белым камнем улице, оставив след за собой невидимый.

Пусть тряхнёт орк головою, поблагодарив за сотрудничество холодно. И все тогда закончится, для всех остальных. У солдата работа простая, Вольфу же нужно было выбить у наместника все, что хочет, и только тогда он будет спокоен.

В три слова рассказали: Карфаген теперь оркское государство, не Гиперборейское, и вера оркская будет у них, и флот Карфагенский участвует теперь в экспедициях колониальных, и Карфаген право гарнизон оркский разместить даёт, и покупать они у орков будут теперь кофе, чай, табак, серебро, золото и шоколад — горький, как сажа.