Куда же вы уходите? Есть вам, куда уходить?

В чужом крае, где вас уже не любят, вы уходите, убегаете, тащите свои туши в лагеря отлеживаться, стараясь надышаться свежим воздухом, как в последний раз — жадные, не щадящие даже себя. Всегда хотящие войны, всегда хотящие вражеской крови, всегда думающие о мести.

Были ли мы такими?

Ведь Стах видел их улыбающимися, любящими друг друга, пожимающими руки при встрече и рассказывающими байки у костра. Такие добрые лица и крупные ладони эти больше всегда предназначались для мирной работы, для крепких рукопожатий, но не для топора, не для копья, что всегда проходит сквозь даже через рёбра. И даже его лапы когда-то сеяли рожь, не держали мушкет, привычным движением не забивали патрон.

Как он мог забыть?

А вы ли не рабы жажды мести, жажды крови?

Не рабы ли старых, забытых чувств унижения и боли, которые до сих пор скребут в сердце, рвут его зачем-то когтями, можно ли слезами его склеить?

И если верили орки, если верил Вольф, если верил Тайг, искренне смеющийся, гладящий с такой любовью своего волка по загривку, что можно — он тоже должен поверить, и если получится склеить, получится помочь тем, кто с ним крови одной, он выдавит слезы эти и забудет о них, навсегда забудет, когда все будет кончено.

***

Новости о том, что Вольф захватил Блисс — красивый солнечный город, застроенный храмами, недалёко от Карфагена — привёз гонец, и Тайг, довольный, приказал сообщить всем и откупорить все бочки с пивом, и Стах пил весь день, пил утром, днём пил, вечером и ночью, разморенный, веселился со всеми, позабыв о том, что большая часть гарнизонов, что оставили на дорогах, будет праздновать завтра. Орки пели что-то, стучали громко в боевые барабаны и хотели даже в горн дунуть, но передумали, ведь не хотелось сделать так, чтоб в лагерь к ним сбежались все ближайшие гарнизоны.

К приезду Вольфа, все понимали, нужно было поднажать, склонить Карфаген к капитуляции, и орки решили пальнуть одновременно с нескольких сторон, на этот раз стараясь задеть стратегические объекты. Через пару дней орки начали копать артиллерийские окопы ночью. Без фонарей, просто копали молча грунт, переговариваясь друг с другом изредка и посмеиваясь, когда сталкивались случайно друг с другом в темноте.

— Да хватит ржать, — сказал было орк и присел на землю, весь мокрый, — нас так быстро вычислят даже без света, гаркаете, как кони эльфские.

— Да ладно тебе, — к нему подсел худощавый мужик и поделился бурдюком, — им ничего уже не поможет.

— А приказ-то все равно выполнить надо, — орк стянул с себя рубаху. — До рассвета уложиться надо, а то они там шастают по стенам, дальнозоркие.

— Ну а чего расселся тогда? — спросил ещё один орк, оперевшись на лопату. — Вставай давай, — и ткнул его легонько.

Так и копали, останавливались изредка, когда натыкались на горную породу, и старались обступать, чтоб не создавать лишнего шума. Потом уже, когда небо посерело и было ясно, что встанет скоро солнце, и лес недалёко от того места, где рыли окопы, ожил соловьями запевающими, и лёгкий морской ветер зашелестел листву, две дюжины орков быстро погрузили орудия в окопы и ушли в лесной лагерь.

Там сменили друг друга и завалились спать, их часть работы была выполнена. Орки знали, что стрелять нужно будет начать после флотского залпа по стенам, так что оставалось только ждать, и время шло долго, солнце уже поднялось высоко и недавняя слякоть стала сходить на нет. Оркам не нравилось, как быстро здесь меняется погода. Даже месяца не прошло с тех пор, как они тут торчат, а погода успела смениться два раза, но во всем были свои плюсы: орки не нуждались в пресной воде и позволить себе могли мыться чаще.

Тем временем на кораблях уже приготовились отвлекать внимание и подавать сигнал. После того, как пальнули пару раз из нескольких кораблей, на стенах были готовы и калеными ядрами решили ответить, попав прямо в корпус. С разных сторон внезапно загремело, и все слилось в грубый монотонный набат из взрывов, в котором даже не слышно было, как трещат стены. Как огонь, рвущий небеса, был этот шум. Где-то стены держались, куда ударили один раз, но старые бреши становились больше, и несколько залпов, направленных в одно место, разрушили здание.

Цель была достигнута. И орки больше не стреляли. И осознание того, что случилось, не сразу пришло к карфагенянам, потом только, при обходе и заделывании брешей, все стало ясно. Нельзя было говорить.

Орки и завтра не стреляли, ни послезавтра, ни после послезавтра. Наступила тишина на улицах, и солнце только изредка убаюкивало своими тёплыми лучами, своими нежными поцелуями расчерчивало иногда крыши домов, ползло лениво утром по пыльным улицам.

Не знал никто, что скоро вновь слетятся вороны на пир, но есть им будет нечего.

Когда в один день хлеб не привезли, конных стражников стало по городу кружить больше, чем обычно. Гордые, восседали на длинноногих кобылах, вооруженные по большей части своей мечом и мушкетом, поднимали пыль на дорогах, готовые сорваться в любой момент, как псы. На второй день заподозрили что-то, как зверь насторожившийся привстали в ожидании чего-то, чего-то загребущего, холодного, как лёд, тяжёлого, незыблемого, перебирающего костями лениво, похрустывающего песком на зубах.

На третий день был хлеб, и пиво было, и было все, чего можно было хотеть и тому, кто лежал без глаза в госпитале, и тому, кто ребёнка убаюкивал. Через неделю только стало ясно, что случилось: мародеры все узнали, и весть о том, что склад с зерном был разрушен, быстро разошлась по городу, больше похожая на волну, захлестнувшую корабль.

Впрочем, у корабля всегда был шанс выровняться, но город был отрезан от всего мира, окружённый, втоптанный в грязь красивый город, разломанный.

Осквернили кровью, металлом ядовитым и порохом, мором взять решили — жестоко, бесчеловечно, как нож всадили в спину, мощно и нагло, и чувствовался в этом способе дух самоназванного императора Гипербореи и прочих стран — Вольфганга Барки.

Как будто золотой, но отлитый из тёмного металла по-орочьи шлем венчал его голову, и волк его — чёрный, как ночь — шагал гордо, закованный в доспехи, и походка его — изящная, мощная, такая же, как и у хозяина — только вызывала благоговение. Вот он.

Вот он.

Широкоплечий, невысокий, но никто бы не осмелился никогда посмотреть на него сверху вниз, в его карие тёмные глаза, чуть ли не чёрные. Его лицо волевое всегда выражало ледяное спокойствие, и принёс он с собой ветра морские — соленые, и новых солдат — сильных и верных, таких похожих на него.

Слез с волка со звуком, как громом запело, раны свежие ещё где-то горели под доспехами, согревая, и орк выпрямился, стянул шлем с головы, тряхнул черными волосами в косичках, точно зная, что нужно ему и что ждут от него, как от дарителя истинного свободы, глотка свежего воздуха и крови солоноватой на горьком языке.

Нет назад пути, и орк без сожаления глянул на Карфаген, на плод своих страданий, пока не вымученный, но Вольфганг знал, что будет только так, как он захочет.

С флагом орк ушёл к Карфагену, вернулся с головой на плечах, сообщил Вольфу, что наместник согласен на переговоры на нейтральной территории.

Стах глядел на него с башни, видел потом, как он о чем-то с Тайгом переговаривался.

— Вольф! — крикнул Тайг радостно и хлопнул орка по плечу. — Как ты быстро.

Орк кивнул головой молча и сказал тихо:

— Я тебя тоже видеть рад.

— Ты без меня на переговоры не пойдёшь, — Тайг нахмурился и положил ладонь на рукоять топора.

— Я и не думал тебя не брать. Вижу, вы хорошо потрепали стены.

— Ага, — гордо ответил орк и присел на коврик, — налить тебе чего-нибудь?

— Воды давай, — усмехнулся Вольф, вздохнув.

Больше ничего не говорили, орк устал и ушёл в бани.

В городе на орка не смотрели, он был здесь когда-то, след оставил глубокий, и все уже забыли, что он сделал давно. Утром же ранним, у зеленого леса, где смолой пахло, соорудили навес, и Вольф с Тайгом стояли под ним с наместником карфагенским.

— У вас две недели, — Вольф пожал плечами, кивнул головой наместнику и развернулся.

Вот и все. Денег наместник не взял, но орк ждал почему-то гораздо большего сопротивления или ещё чего-нибудь, но ничего не встретил, кроме холодной ненависти. Две недели он им дал, не сдадутся — он сотрёт Карфаген в пыль.

Стах ночью стоял у факелов, и только цикады трещали, да мотыльки изредка подлетали, и он отгонял их рукою. Вольф молодец, думал Стах, таким он его и ожидал увидеть — непоколебимым, сильным, таким у них должен быть вождь, император, кто он там.

Задули в рог, Стах развернулся — колонна из людей, только заслышав, рванулась вперёд в испуге, и Стах крикнул им:

— Остановитесь, или будем стрелять! — но орк в башне по соседству и другие собравшиеся сразу начали стрелять, и Стах присоединился к ним. Разбежались, как щенята, кого-то руками схватили, связали, мертвых скинули в кучку, раненых со связанными сложили.

— Зачем ты сразу начал стрелять? — спросил Стах, посматривая краем глаза на раненых.

— Они бы не остановились, — орк пожал плечами, — это же формальность.

— С чего ты взял, что они не остановились бы?

— А ты? Встал бы, как столб, посреди дороги, пока твоя жена с ребёнком бегут?

Стах цокнул. Какая разница уже, мамка с дитем уже мертвые лежат, а так отправили бы их обратно или в плен, всяко лучше, чем кормом стать для червей.

Но орк тот прав был, он бы точно не встал, ломанулся бы вперёд, что есть сил, да. Такие же, получается, карфагеняне. Город принял его когда-то, а он в армии, что стены его крошит.

Скучно дни тянулись, никто больше сбежать не пытался, пленных и раненых отправили обратно в город.

— Трупы вернули даже, — Аки скривил рот, — вот так вот.

— Орки, — пожал плечами раненый эльф, — странные.

— Это религия у них такая, бережно с телами обращаются, сжигают, чтоб червям не достались. Орки считают, что душа должна сливаться со всем миром, а не только с землёй.

— Ты откуда знаешь? — фыркнул мужчина.

— Да знал я одного орка, он чумой двенадцать лун назад переболел.