Вечером небольшой группой заложили основу для стрелковой башни, решили поставить внутрь стремянку, чтоб не тратить лишний раз ресурсы, и оставшееся дерево пустили на колья, строили почти без гвоздей, выделывая пазы.

Все шло спокойно, и Стах сидел в невысокой, но устойчивой башне, зная, что его сменят, как только солнце уйдёт за горизонт. А пока тёплый солнечный свет бегал рассеяно по пустырю, что орки оставили после себя, и подпаливал выделанные из кожи палатки холодной бронзой. Небо наливалось синевой и серые тени ползли от лагеря, где уже что-то готовили, Стаху показалось, что кто-то пытается обойти лагерь с запада.

— Там кто-то идёт, походу, — крикнул он орку в другой башне, и тот пальнул в воздух.

— Либо вы уходите в город, либо мы вас расстреляем! Времени на размышления нет! — однако когда орк выстрелил со Стахом предположительно туда, где мог быть хоть кто-то, ничего не случилось, и тишина ничем не нарушилась, и орк посмеялся:

— Пора уже сходить с поста тебе, а то мерещатся всякие, иди поспи, — и спрыгнул со стремянки.

Стах цокнул и отдал пост, ушёл к Ангоре, которая с остальными маркитантками располагалась за гарнизонами, во внутреннем защищаемом кольце, и присел с ней рядом.

— Я слышала стрельбу, у вас там проходил кто-то?

— Никого не было, показалось. Если хочешь, можем прогуляться часок, когда совсем стемнеет.

— И тебя не хватятся? — оркесса оглянулась на серое летнее небо, а потом на спуск, ведший к берегу. — Как думаешь, скоро они начнут стрелять?

— Не хватятся, если отчитаться до того, как уйти. — Орк пожал плечами. — Наверное, скоро, нужно время, чтоб вывести пушки на стену, но, я полагаю, им это не поможет. Тайг говорил, что у нас есть много времени, чтоб истощить город.

— Ты ведь был здесь? — спросила Ангора и нахмурилась.

— Был. Странно видеть этот город снова, — орк прикрыл глаза, дёрнулся и сказал: — Я пойду пока, ты тоже сворачивайся, скорее всего, уже никто не придёт. А я за тобой приду сам, не высовывайся, — орк встал, отряхнулся немного от дорожной пыли и ушёл.

Где-то на утёсе витал запах моря, камня и пыли, словно осевшей на серых уже ночных облаках, когда Ангора со Стахом валялись в сухой траве и слушали, как снизу где-то гогочет гарнизон и видели как Карфагене зажигаются ночные огоньки лампад, костров, ещё чего-то.

Он ей волосы пригладил, зная, что скоро нужно уйти, и тяжело вздохнул, вспоминая иногда о недавней битве, но она ему в памяти казалась такой блеклой и далекой, что он не различал свои чувства. Что гнев, что стыд — краснеют щеки, думал орк, вот и все.

Где-то далеко затрещали цикады, и заморосил мелкий тёплый дождик, и небо забелело совсем как днём — светлое, как молоко, как клубы тумана над синим морем, что совсем недалеко иногда стучалось о песчаный тёплый берег, не зная, что больше туда не выйдет солнечным утром рыбак и корабли ещё долго на эту воду не ступят, что затихнет надолго город Карфаген.

— Я пойду, — сказал орк тихо, привстал на траве и ушёл, как будто бросил.

Ему иногда снилось, как он режет кабанов, иногда не хватало просто отрубить такому голову, он все продолжал носиться вокруг, топал копытами, и алая кровь из шеи струилась ему на руки, иногда попадала в глаз, и орк вытирался от неё постоянно, и она была такой липкой, что его тошнило, а туша все ходила вокруг него, пока он пытался её рубить на кусочки, пока внутри все переворачивалось от одного только вида.

И когда от животного ничего не оставалось, кроме лужи мокрой, он переставал двигаться и садился рядом с ещё кучей таких же, а из открытой в хлев двери приходили новые вепри, смотрели на него своими глупыми глазами.

— Уходи, скотина!

Он орал на них, кидал иногда, что под руку попадётся, но они не уходили, и он опять брал топор в руки, опять отсекал им головы, опять вытирал глаза, опять рубил их и опять видел новых на подходе.

Холодный рассвет к нему стучался как раз тогда, когда он мог уснуть, но орк закатывал глаза обычно, приподнимался на трясущихся руках и брал мушкет в руки.

Вечером с поста Стах видел, как торговый корабль медленно движется к Карфагену. Предупредительный выстрел делать не стали, и корабль встал неподалеку, с флота Барки спустили пару шхун и загребли. Потом долго ничего не происходило, и Стах уже перестал наблюдать за кораблём, на следующий день только узнал, что орки вынесли все с корабля в обмен на жизнь экипажа и отправили их обратно.

Ещё пара таких кораблей приходила, и все ни с чем уходили, а кого-то и вовсе убили, а на корабль их знамя Вольфа повесили. А утром Стах от выстрелов проснулся. Выскочил из палатки, как ужаленный, залез на башню быстро: на стены Карфагена заволокли пушки, и Стах видел, как новый снаряд заряжают, как близлежащие лагеря сминают одним хлопком.

— Давайте! — орали где-то под стенами Карфагена. Огромная куча народу собралась, чтоб поглазеть на то, как сметают лагеря неприятеля, и продолжала с восторгом кричать, наблюдая за тем, как орков и все их укрепления смяло в воронку.

По стене в то время суетливо расхаживал расчёт и, только заслышав глухой хлопок, шлепнулся за парапеты. Рядом где-то громыхнуло, и каменная крошка вперемешку с землёй взлетела в воздух, и вся стена задрожала с низким гулом, как будто земля заплакала. В ушах звенело ужасно, так громко, что хотелось вообще перестать слышать и не чувствовать больше осколков, застрявших где-то между рёбер. Кто-то поднимался тихонько на колени, шептал себе под нос, пытаясь проверить слух, и начинал плакать, хватаясь за голову окровавленными руками.

Раненых быстро унесли со стены, разогнали с криками зевак и развернули неподалеку лежанки. Кровью пахло и порохом, и тошно было смотреть на этих жалких, перемолотых в труху всяких, кто валялся там. На их место встали новые, но не успели подняться только по лестнице, опять громыхнуло где-то, дальше, чем в прошлый раз. Значит, отклонился снаряд, и эльфийский расчёт засмеялся радостно, заряжая пушку.

До вечера шёл бой, и когда орки в ответ не стреляли больше часа, измождённые солдаты на стенах свалились спать прямо у здания, где держали раненых. Вечерний воздух пах травами и пылью, Аки перевязывал раненых, промывал раны от грязи сейчас какому-то орку. Он смотрел в окно долго, на то, как солнце садится, и тряхнул рукой.

— Ты там все, нет? — рыкнул орк, наблюдая за тем, как пинцетом из него вытаскивают камешки.

— Попытайся не разговаривать, — терпеливо отвечал эльф, прикладывая бинт, пропитанный кровохлёбкой, к ране. — Если я не вытащу все камни, у тебя сгниет живот.

— Что?! — орк болезненно вздохнул и замолк, наблюдая за тем, как меняет бинты раненому симпатичная эльфийка.

Не так уж и много их лежало в маленькой коморке, и все были довольны, не задумываясь о том, сколько ещё таких же будет лежать вместе с ними в одной кровати. Ночной дозор был скучным, часовые только лишь могли наблюдать, как разжигают костры орки в долине, как маленькие огоньки будто блуждают, затихают ненадолго и опять появляются, и грустно было видеть дыру в стене, совсем недавно заколоченную досками криво, и они слышали, как стонут в беспокойном сне внизу и раненные, и обычные люди, которым при первом же залпе разрушило дома обломками от стены. Теперь днём по ним скакали дети, бегали туда-сюда изредка, и часто их посылали за лекарствами или бинтами, или за хлебом.

Вот и утром совсем ранним по улицам Карфагена шагала кобыла, запряженная в повозку с выпечкой. С самого дальнего уголка города шагала она к разрушенной стене, в частности к тем, кто находился сейчас в госпитале. Впрочем, скоро не то, что кобыле, никому нельзя будет сюда заходить, и орки уже принялись сколачивать баррикады от тех, кто бродил внизу, любопытных, всегда норовящих узнать, как там у бравой солдатни дела. Главное, нужно было оставить место для врачей.

Ранним утром небо заволокло тучами и закапал мелкий дождик, по стене ходили сонные часовые и сразу ушли под стену, когда заморосило. Пахло у стены влажным камнем и горечью. Их сменили, и усталые завалились спать под невысоким навесом.

Уже столпились у небольшого здания рядом с казармой добровольцы, их быстро зачисляли в списки и брали тех, кто умел врачевать, к Аки, и когда они ворвались, запустив холодный утренний воздух, эльф сразу же лёг спать, бубня что-то про благодарность.

В этот раз жертв было гораздо больше среди гражданских: в другой части города после одновременного залпа двух пушек кусок стены почти полностью пал и поднялся страшный грохот и визг убегающих. Когда конные стражи прибыли на место, спасать уже было некого. Все, кого придавило обломками, умерли почти сразу, и грязные лужи крови полились по пыльным улицам Карфагена. Наместником было решено использовать резервы и разместить артиллерию с расчетами и часовыми по всему периметру того, что осталось от стен.

Народ решили отселить в центр города, и днями конная полиция разъезжала по домам каждого района, иногда насилием заставляя покидать их. Люди боролись за скот, прятались в чуланах и погребах, а те, кто все-таки решил уйти, собирали все свои пожитки, все хоть мало-мальски ценное по сумкам и брели устало на площадь, подгоняя детей.

Разместили их на площади, и народ начинал потихоньку располагаться, понимая чем-то, что они тут надолго. Вон, где-то там уже настелили свои пожитки на вымощенной камнем земле, соорудили быстро палатку, столкали туда скарб, и собака, уткнувшись в колено, грустно скулила хозяину. Весь город погрузился в грязное уныние, и постоянная слякоть, в которой он увяз, делала только хуже, но вечером открывали таверны и, чтоб скучно так не было, наливали некоторым за счёт заведения. Обычно, когда совсем становилось поздно, спящая нервным сном площадь вздрагивала от криков пьяниц, и часто их били потом за то, что спать не дают.

Не успел ещё пепел мертвых душ выветриться из каждого угла Карфагена. Дождь пытался его слизать, и вода грязная струилась по каналам в камне, бурлила и пузырилась желтоватыми пузырями, и быстро начинали болеть дети, простудившиеся от спанья на мокром камне, и родители часто прижимали их к себе, чтоб так не было холодно.

Из кузницы в казарме валил сизый дым, расчерчивал небо серыми полосами, струился по широким улицам, некогда чистым, и там же ездили на кобылах развозчики хлеба; спустя пару дней дождей, когда город весь погрузился в густой молочный туман и все затихло, было только слышно, как падают изредка капли с крыши и низкий гул, все спали.

Спали врачи усталым сном без сновидений, и снилась им кровь — красная.

Спали раненые сном тревожным, и снились им военные знамёна — красные.

Спал на стенах расчёт сном коротким, и снились им каленые ядра — красные.

Только слышно было тихо-тихо, как ходят часовые по стене, молча, от скуки иногда выглядывают за парапет, стараясь разглядеть хоть что-нибудь в густом тумане. Но ничего видно не было, и только страх селился где-то в сердце, что орки могут попытаться воспользоваться этим и подвести пушки ближе. Тогда им уж ничего не поможет. Чтоб они прокляты были!

Молодой, решительный Вольфганг, и такой же наглый, старающийся вновь вернуть город. Он ничего не дождётся, ведь народ карфагенский сплочен и крепок, как сталь, а стены уже заделали и будут заделывать, будут до тех пор, пока могут стоять на ногах, пока руки дрожать не начнут от веса кувалд. Пока могут, они будут бороться.

Бойня, страшная бойня была на рассвете красивом и чистом, когда рассеялся туман, когда солнце выползло из-за облаков, когда облило ласково все светом медным — розовым, искренним, как детский смех. Тогда чёрные клубы дыма в воздух взвились, закричали орки боевым кличем, и вновь на Карфагена стену обрушились пушечные ядра, но стена выдержала, и ликовали те, кто видел, как славный город Карфаген держался! Как плевал он в лицо смерти, когда поднимал знамя своё красивое, такое нежное и великое в солнечном свете.

И вечером не утихла битва, когда спряталось солнце за морем трепетным, таким волнительным в последнее время. Ярость в венах кипела, прожигала кожу насквозь от неудачи, и орки продолжали бороться, стараясь хоть как-то возместить потери, но пришлось отступить и перегруппироваться. И Стах в этот день плевался ядом, наблюдая со своего поста за позорным отступлением.