Светало.

Некоторых орков лихорадило.

Небо темно-синее серело у горизонта и ранняя предрассветная дымка мельтешила над городом. Стах на нее не смотрел, лежал в холодной кровати, пыхтел иногда и все равно не вставал, поглядывая изредка на Дур’шлага.

Стах и цен таких никогда не видел, а кто-то уже влезал в долги и лишался жилищ, орк фыркнул.

Гнев его подстрекал идти быстрее в эльфский район. Он лицо свое злое укутал в тряпку, проскочил мимо патруля.

Ему в нос бил запах резкий и орк вздохнул, кажется, так и пахнет чума.

Приторно-сладким запахом разложения, пылью дорог и нищетой.

В заброшенном доме его должна была ждать человеческая женщина.

Каким бы странным это ни было, бунтовали больше всего эльфы, лишившиеся дохода. Они обращались к наместнику, но тот говорил, что сделать ничего не может, так что эльфы находили другие пути и спекулировали на лекарствах или становились ростовщр

Стах услышал шаги в свою сторону и насторожился, из-за угла выглянула человеческая женщина с острым взглядом и всмотрелась в прикрытое белой тряпкой лицо орка.

— Что мне нужно сделать? — прошептала женщина, встав рядом.

Хоть она и могла показаться молодой, Стах сразу понял, что та потребует свою долю. Ну и  пусть.

— Собрать здоровых, могущих стоять на ногах орков, — начал Стах, подогнув ногу и уперев в стену позади.

— Вооружённых, — добавил орк, — когда получится их подстрекнуть, нужно будет раздобыть расположение домов ростовщиков и расписание патруля.

— Вы уверены, что сначала нужно найти орков, а не заняться поиском информации? — спросила женщина, заправив тёмную прядь волос за ухо.

— Таким образом можно будет выследить предателя, если он будет, а если мы сразу предоставим оркам информацию, то шанс раскрытия станет гораздо выше.

Женщина кивнула, прислушиваясь, и поднесла палец ко рту. Послышались шаги и голоса стражников. Когда всё стихло, она проговорила:

— Когда всё будет готово, я передам это через Ирилу.

Разошлись  же они по отдельности, чтоб и сейчас Стах сидел за небольшим столиком в комнате со спящими орками.

Вот такая затея. В городе, где почти все орки верят в Судьбу, он станет зачинщиком бунта.

Не сгореть бы в этом огне, и он сам осветит тебе дорогу.

***

Огонь.

Пахло кожей  палёной и волосами, на  плато  тёмном из камня лежали сваленные в кучу трупы, среди них распластались дети и пламя неохотно пожирало их плоть.

— Одинокими родились вы, такими же и погибли, — напевал старый орк, стуча по барабану сухой ладонью.

— Так пусть примет вас в свои объятия море и лес с небом, ведь стали вы и палачом, и жертвой.

В огонь подлили масла, и пламя выросло, пуская искры. Ветер колыхал его, и всех, кто стоял рядом, обдавало жаром, но никто не  смел двигаться. От сладковатого запаха разложения тянуло блевать и щипало глаза.

Орки плакали, и непонятно, то ли от дыма, то ли от горя. Каждый день они жгли трупы и нельзя было воспротивиться Судьбе.

Когтистыми, иссохшими лапами она выхватывала детей из рук родителей, вырывала сердца храбрым воинам, ломала руки ремесленникам. Она мучила жаждой и морила голодом, поила отравленной водой и кормила гнилым мясом, запугивала до дрожи в руках и отбирала способность бояться.

Холодно и пусто.

Так страшно умирать и так страшно смотреть на то, как мрут другие в лихорадке, в бреду бормоча что-то, страшно смотреть, как грязные, холодные тела поедают мясные мухи, как внутри извиваются опарыши, как оплавленная плоть блестит, обнажая белые кости и сухожилия, как шипит жир, и как в безмолвии кричат орки, моля о пощаде Судьбу. Как склоняют не только колени, но и головы.

Ничтожные и слабые.

Разве можно даровать пощаду тем, кто так сильно просит о ней?