— Почему ты раньше этого не сделал, если имеешь такую власть?! — крикнул Стах, кидая свои пожитки под ноги орку.

— Я тебе ничего не должен, и власть у меня есть только потому, что с собой в деревню я привёл отряд, — Тайг откинул чёрные кудрявые волосы с лица.

— То есть… меня бы все-таки казнили? — Стах едва заметно дрогнул, и в груди все сжалось.

— Конечно, вы ничего толкового и не сказали, так, время потянули.

— Ну спасибо, — рыкнул на него Стах. — Сколько дней ты был в Свитьоде?

— Три. Меня почти сразу оповестили о том, что вас будут судить. Я ничего не придумал, ну и решил просто пригрозить ему смертью.

— И тебе ничего за это не будет? — Стах уже стоял на пороге со скарбом и ждал только Ангору.

— Будет, конечно, — фыркнул орк, — я как минимум злоупотребил властью, и ваш вождь прав — совершил преступление. Но, думаю, Вольф поймёт меня, но дело не в этом. Я увидел, как на самом деле разобщены орки, они вас сразу обвинили, сразу захотели наказать, хотя вы — самые смелые оттуда, те, кто примет участие в возвышении нашего народа. Поэтому я вас и забрал, вы нужны Судьбе, и оркам тоже нужны.

Стах слушал это и не мог понять, как орк, глотающий пыль из-под гарновых лап, как орк, напившийся вражеской крови, командующий кавалерийским отрядом освободительной армии, мог нести такую возвышенную чушь про Судьбу и про орков. Его чуть не вздернули, его проклятую, маленькую жизнь чуть не оборвали, и он должен был бы радоваться, как младенец, но его блевать тянуло от этой дури, что лилась ему в уши, и он вышел из дома.

Ангора вышла из комнаты с небольшой сумкой за спиной, проговорила тихо:

— Спасибо.

И Тайг кивнул ей.

Ларс стоял с Ундиной у порога, переговаривался тихонько с воинами, и его потрясывало, сам не знал, от чего, то ли от восторга, то ли от липкого страха, что он только отойдёт немного, и ему воткнут нож в спину, как в душу плюнут.

И орки двинулись из деревни небольшой колонной, которую замыкали воины. С ними пошли ещё всякие, и дивился Стах, что бывают-таки на свете орки, что живут войной и неодобрительные взгляды в спину могут сдержать с холодным спокойствием.

Вечером уже, когда совсем стало темно и ночной лес возвышался густыми кронами, шипел листвой на орков, колонна дошла до лагеря, до высокого костра ростом с самого Стаха, и свалилась на землю, потому что палаток всем не хватало, и орк уснул, ничего больше не желая.

И проснулся утром холодным, уселся на влажную траву, уставился бессмысленно куда-то в деревья.

Удалось же сбежать. Надо радоваться.

Почему тогда чувствует себя самым мерзким орком, что ходил когда-либо по земле?

Почему чувствует, что сам себя предал, сбежав с Тайгом? Как будто точно должен был умереть там, но отчего-то воспротивился Судьбе так, что она вышвырнула его из родного дома и заставила теперь скитаться по миру.

Стах увидел неподалеку тех самых орков, что плыли с ним, и отвернулся, чтоб не выдать себя. Какая разница ему, если все равно теперь в Свитьод вернутся не может, найти друга своего не сумеет, а впереди его ждёт только дорога.

Куда-то туда, за Стену. Ну и пусть тогда забудет обо всем, чем был и кем стал.

А тем временем охотники уходили вглубь леса и расправляла сырые палатки солдатня, гаркая изредка друг на друга. Весь скарб, что ночью разложили, загружали в повозки, запряженные гарнами, которых пока отпустили на прогулку.

Слышалось, как дерево рубят где-то рядом, и взвизгнула высоко птица, улетая. Орк потряс Ангору, а сам ушёл пить, пытаясь вспомнить, брал ли с собой бурдюк.

***

Самсон смотрел куда-то в стену. Столько дней он один провёл здесь, в этой скучной комнате, откуда открывался вид на скучное море. Он чувствовал себя так… одиноко, как будто все на свете его забыли, как будто с каждым он попрощался рукопожатием и каждому плюнул в спину.

У него болело сердце, если лежал на правом боку, и лучше бы умер во сне, думал орк, но разлеплял глаза каждое утро, лежал так до вечера, а потом ходил по комнате, прямо как сейчас.

Двенадцать шагов.

Зато думает только о том, как бы шире шаг не сделать. Вот такое вот превосходство над своим нутром. Орк вздохнул, присел на край кровати, хотя больше всего на свете ему хотелось заорать да кинуться на кого-нибудь с ножом.

Ну!

Самсон застонал и плюхнулся на спину, загребая под себя шкуру. Где-то доски прогнили на крыше, но он не обратил на это внимание, бормоча себе под нос:

— Старых беззубых стариков охраняют только старые беззубые волки.

А у него даже волка нет.

Впрочем, разницы никакой, ничего не поменяется, если он уснёт сегодня. Значит, может и вовсе не спать, думал орк, волоча ноги к крыльцу.

Душная летняя ночь, тёплая такая, что даже дома прохладнее, обнажила небо снисходительно, и куча маленьких звёздочек расплылась по черному. Но орк не смотрел на звёзды, больше на серую траву, не шевелящуюся совсем. Зачем ему небо, если все его предки и те, кого он смел любить, стали землёй?

Самсон смял её легонько грубой ладонью, пополам согнулся и прикрыл глаза.

Может, жена его видит, как скрючился в три погибели старый, иссохшийся, может, протянет ему свою мягкую руку, сожмёт в крепких объятиях? А может и плюнет в лицо тому, кто все потерял, что ему принадлежало по праву любви, и никогда он больше не посмеет надеяться или громко вздохнуть, потому что предатель.

Себя в первую очередь предал, а следом и всех остальных, кто решил довериться, и не будет больше никого на свете, тех, кто мог бы с гордостью сказать: «Самсон — мой дед, прадед!» И забудут его так же, как и всех остальных, останется он безымянным ополченцем Судьбы, будь проклята, костлявая!

Не стучался к нему рассвет, вышел тихонько из-за моря, разлился парным молоком по волнам, заблестел, как снег на вершинах гор, и расплылся горько-сладким на языке, когда не знаешь, что ещё смеешь потребовать грубо от жизни. Ветер зашелестел тихонько, приглушая шаги Самсона, тени серые поплыли, скрывая его тощий силуэт, но стук его в дверь был слышен отчётливо, как в барабан ударили.

Дверь, обтянутую кожей, мелом разрисованной, открыла женщина. Лицо ее скрывалось за волчьей мордой, и Самсон взял её за плечо в знак приветствия, прошёл внутрь, уселся в угол, где шкуры тёплые валялись, уставился на ковры, расшитые красными нитями.

— Я знала, что ты придёшь, — тихо проговорила шаманка. — Кто наелся полыни, всегда идёт к колодцу, — женщина пожала плечами и присела рядом.

В середине круглого дома стояла жаровня, и запах горьких трав витал в воздухе. Оркесса подбросила туда пучок трав, и он разгорелся ярко-красным, дышать словно нечем стало, и старик закашлялся.

— Я хочу повидаться с женой.

Женщина кивнула ему, поднялась на ноги с ковра и поставила кипятиться воду. Она молчала, и он молчал, и в этой духоте, в этих странных тенях, ползущих по стенам, в этом полумраке дома без окон, он чувствовал себя так спокойно, словно на руках у матери, лицо которой почти позабыл.

Женщина растолчила травы при нем, орк не видел какие, но по запаху учуял дурман с валерьяной и сморщился. Кинула в воду шаманка сухих ягод и слова ему не сказала, ведь Самсон приходил к ней далеко не в первый раз и все слова, что нужно было полушепотом сказать перед тем, как выпить, знал наизусть.

Но как только взял в руки рог, чуть не вылил на себя, ведь руки дрожали, как у лихорадочного. А хочет ли он? Точно ли хочет узнать? Сгниет ведь тогда в одиночестве, подумал орк, выпивая уже остывший отвар. Горький, как рана в сердце, что выворачивало, но лучше было потерпеть, чтоб труды зря не пропали.

Пока шёл домой, заплясали у него круги перед глазами: сначала чёрные, разлились красным потом, ярко-жёлтые, как солнце, пульсировали, как в венах кровь, и орк упал в небо сначала, но в дверь вцепился, захлопнул за собой, свернулся на полу калачиком.