Очнулся в тёплом, светлом.

Солнце не слепило, но целовало ласково нос, будто трепало по макушке нежно, и он на ноги поднялся — старые и немощные — двинулся вперёд, сминая зеленую траву, оказался внезапно у обрыва, у старого дерева, увидел свою жену, хотел бы её по имени назвать, но никогда язык не поворачивался и никогда её по имени не звали, но Илва глянула на него исподлобья, и Самсон испугался, что защемило в груди.

Он подошёл к ней на ногах дрожащих, коснулся рукой тихонько плеча, опустился на колени, глянул в её тёмные глаза, и она улыбнулась, обнажив небольшие клыки, уложила к себе на колени, погладила тихонько рукой, молчала, и страшно было Самсону, что не заговорит с ним.

— Чего ты ждёшь? — раздался у орка в голове голос, и он понял, что забыл его звучание.

— Я не знаю, — тихо ответил орк и отвёл глаза в серое небо.

Рядом с ней, такой молодой и сильной, он чувствовал себя убогим, и стыдно ему было лежать у неё на коленях, но он не мог отцепиться от этого чувства, что есть под тобой что-то твёрдое, что больше не упадёшь в небо, если вцепишься хорошенько зубами с ногтями.

Орк взял её за руку, сжал несильно, почувствовав, что тёплая. И заговорил куда-то:

— Я скучал.

Он рассматривал свою сморщенную чумазую руку. Разбитые костяшки и отросшие тёмные ногти, белесые полосы шрамов.

— Я не хочу тебя больше отпускать.

— Я — трава, что под тобой, Самсон, я никогда не уходила, — раздался голос у орка в голове, и он перевернулся, заглянув Илве в лицо.

— Почему тогда я никогда не чувствовал тебя?

Она ничего не ответила, и орк смотрел, как быстро облака плывут по небу, как солнце садится и наступает новый день, точно такой же, как и предыдущий.

— Почему ты молчишь? Ты злишься? — орк присел рядом, жадно всматриваясь в знакомое лицо: в чёрные глаза, в кольцо в носу, в её круглые щёки, в её длинные волосы, украшенные бусинами. — Если бы ты знала, как красива, как мне сложно видеть тебя каждый раз такой и каждый раз ощущать, что рассыплюсь скоро в прах, как недостойный.

Илва улыбнулась, притянула его к себе, обдав дыханием горячим ему ухо:

— Я не злюсь, но духи не умеют говорить, Самсон.

— Ты знаешь, что с нашим сыном? — спросил орк и глянул исподлобья на неё.

Сверху где-то загремело, разорвал огонь небеса где-то вдалеке и солнце выглянуло ненадолго из-за серых туч.

Женщина кивнула, но лицо её, блаженное, как у мертвого, ничуть не поменялось, и только тихий голос вновь услышал орк:

— Он скоро будет со мной.

Самсон дрогнул, отодвинулся, и милая улыбка теперь ему показалась жуткой, и он хотел бы спросить, что значат её слова, но знал, что Илва ему ничего не ответит.

— Сколько нам ещё осталось? — спросил он сам себя, всматриваясь в чёрное пятно, расплывшееся по небосводу.

— Ты можешь ещё что-нибудь сказать, — раздался женский голос, и Илва взяла в руки его осунувшееся лицо, поцеловала нежно в лоб и прошептала настоящим голосом: — Я хочу, чтоб ты был с нами.

Орк открыл глаза. Почувствовал, как молит о пощаде каждая частичка его тела, как живот скрутило от мерзкой дряни, что он выпил, и как слезы наворачиваются на глаза.

Отчего только?

Все равно ей столько не сказал и не почувствовал, что должен был, выкинуло его из тёплого края, где он лежал у неё на коленях, и сможет ли он туда ещё вернуться? А хочет ли после того, как она сама его туда позвала?

Самсон спрятал лицо в руках.

Если его сын правда там будет, то он придёт, и совсем не важно, что об этом подумают другие, ведь от их семьи не останется никого, кого можно было бы порицать.

***

— Они ушли, — сказала Ула, присев рядом с братом.

— Ну и пусть уходят.

— И Стах ушёл.

— Это очень хорошо, — продолжил мужчина.

— Почему вождь их отпустил? — обернулась к нему девушка, вцепилась рукой ему в предплечье.

— Потому что Тайг пришёл с армией, никому не нужны такие проблемы из-за каких-то худородных, — орк пожал плечами. — Не знаю, что у него на уме было, может, он их за что-то отвадил.

— Он выглядел добрым, — начала говорить Ула, но брат её перебил:

— Не самое хорошее качество для солдата, я думаю.

— Он не просто воюет, это ведь не резня, — сказала она, — это битва за освобождение, за справедливость.

— Откуда ты знаешь? — цокнул мужчина, и Ула продолжила говорить:

— Он взял на себя такую ответственность и не без причины, я уверена, что у него великая судьба.

— И опять же, ты ничего не знаешь, — орк слабо улыбнулся и загреб Улу в объятия, однако она не улыбнулась и только пробубнила себе под нос:

— Я хочу верить.

— И в то, что Дур’шлаг вернётся, тоже? — он встал и перед тем, как выйти, обернулся. — А что тебе мешает поверить в то, что он — не тот, кто должен с тобой быть?

Ничего не мешает, но разве может быть ещё кто-то? Да и не нужен ей никто ещё, но почему тогда не сказала ему это?

Почему не уследила, не почувствовала ничего вовремя, почему упустила, когда больше всего на свете нужно было вцепиться?

Почему чувствует вину за чужой поступок? И почему так больно теперь смотреть в лес? Почему, когда засыпает в одиночестве, тишина ночная ей только напоминает о том дне, когда она не смогла ничего сделать? Когда вслед беспомощно смотрела, трусливо так, что сейчас себя может только проклясть, лишь бы вернуться.

Только себя вспорола, вывернула наизнанку, но он отверг, заставил выбирать, как будто в душу плюнул, дурак!

Дурак-дурак-дурак!

Но принять готова, простить все слова обидные, лишь бы вернулся, приполз к ней на четвереньках хоть какой-нибудь, лишь бы живой только, но столько времени прошло, и она ничего о нем не слышала нигде, и ей казалось, что навсегда он исчез из мира, как дух, что не сможет вернуться, даже если очень захочет. Что она его навсегда потеряла.

Как гарнова щеночка, что сбежал на свободу и умер.

И винить ей больше некого, и не хочет она больше никого, только опять чтобы не показывать никому больное нутро.

Ну и пусть, спрячет его поглубже за волчьими шкурами, за стальными мышцами. Готовая сломаться пополам в любой момент, пусть лучше под землю провалится, чем даст на свободу вырваться этому мерзкому чувству, будь оно проклято! Ведь если Судьба такая, то есть ли смысл противиться яду?